Desatellisation (A. B)

Relis ta dictée ; il y a encore des fautes à ajouter
Vincent La Soudière

Посвящается Бьянке Марии Пиччинино



[Останцы, осталины].
Заровни маниоки. Маково-а-ая
инскрипция гильбертио-до-дендрона
— кратче: гильбертио — в выхолощенном
протектором углу отсечённой зоны локальной метрики.
Бывший стабильным кратон.
И ноты для Метастазио — габонионты —
ячеящие небо над будущим Франсвилем
живцом на отсутствие воздуха.
Твоё зрение с головою и шеей,
ввинченной в семенную крому дельты,
демаркированную пенополистерольными
матами цианобактерий. Послеполудень.
Тело, так и осевшее в нише
зачатых оконечностей вала, смердящих
друг другу навстречу, благословлённое
брахидактилией — пальцы перекатывают
языком абразцы-валунчики, но в не-протягивании 
избирают оси — линии, так сказать, становления 
— но всё же и прерывания, вопреки 
инскрипциям, с семикратной потерей
массы, неограниченным оператором.
Другие, в компактах, удовольствовались коллювием.
Усталый плантатор. Ты делаешь
жест приветствия в адрес
стремительно проносящегося
на кобыле люминесцирующих
испарений Раймона Рюйе, со свитой
конфедератов; хеттов; <...> — (ты крякаешь) —
расштапывающего на табурете в Офлаге
желтелой хвоёй мириады минковских.

Палеорусло Мпасы. Межмежа, то есть —
галерея лиан, нигерийских иксор,
глориоз и, с отбеганием форм,
— тубероз. Шьёшь пирогу из
себя, штифтующего блок разведения
боеголовок валого дерева, спонтанно
асимметризованного до валторны
через перенос параметров по замкнутому
контуру; себя, вытолкнутой белой
дырой вспышки скошенной
трансверсалью в краплаковатой
<продува> рубашке позирующего
на одном из теперь-не-одинцов
с нашлёпками, блямбами, ритмическим
паттерном сырости, означающим
«сырость», выпрыгивающими, как
примечания, пауками,
которыми закидали < >;
из таких вот фреймиков.
Пи-кончик неба, коптясь, темнеет.
Мешают чересчур линеарные стебли,
пронзающие десятью рядами шоссе
схожую рубашонку, вспахиваемую
одутловатым, мясистым, жирным тут-
лицом, озвучивающим твои несмелые
нюансировки постоянной тонкой
структуры, ежесекундно шквалящей: «α, α, α» — 
визжит лицо, брызжа от
ненависти отплёвками бифуркации,
зажёвывая зубы, зубы, клоки волос,
зубы, но главное — волосы.

Глиняный дебаркадоид — <провиса>
пятнадцатикилометровый заплыв
на край лагунного ванночья, <однако и
здесь> доброохотливые колебания
граничных условий, потеря изотропии и
т. д; проксировав электроосмос,
вбивают водичку железного цвета в
мембрану кварцита, разложившегося до
песчаника, итерируя до тех пор, покуда
твоя краплаковая прокладка — парус,
— пропускающая через себя
несовместимость координат — иначе
ток, — не становится вдруг
проводником, пригодным для
замыкания однообразия потенциалов
цепи, что вызывает резкий прирост
гамильтониана, заставляя взмыть
— на 158 метров над этой «долиной» —
в дурную акварель — постепенно,
с обедненьем урана глаз, снижаясь к
новым, особенно мощным, в виде
обычной молнии, разрядам,
слепляющимся в моделировку формы
черепа — и воссоединяющим — наконец!
— зрение с телом, фижированным
на «поле» из гнейса, незряче щурящим
поры, апробирующим усиленно
намекающие на свечение слюдки,
предторфяные, шероховатые,
пробуравливающие в расхождениях,
поверх рек, капилляры — иначе как
тогда, если не ими, каботировали
торфяники из Полесья в Фахсафлоуи,
к дымящейся бухте?
Найдя себя в единении
у палеорусла Мисситигуи.

Там были сиреневые шербеты — ликвор с
симптоматикой раннего отилличивания.
Кто-то сгребал опилки, рассыпанный
на наждак коричнево-красный фураж.
По обоим берегам застыли двумя
армиями поселяне, в сетках заперты были
виноградники, их зелёные, кислые,
скудные грозди, не удостаивающие,
в отличие от уже отравленных кондоров,
запериванием бассейн видимости.
Полный комплект: ил, изоляция и разрезы;
мирно справляющие свои потребности в растоплениях гор
Монгала с Онгалой — оцененный на чёрном рынке
в несколько миллионов песо интродуцированный
азиатский буйвол да чёрный немецкий шпиц.
Эшеровская Кастровальва с вулканом, здесь, 
впрочем, многое можно окрестить вулканами.
Их жгучие, испещрённые инсектогенными ямочками отроги
предоставили с металлическим гудом,
несвойственным туфу, корзину тени — 
купол, счистивший для тебя дорогу; 

Тогда, в том январе, ты ступил
на хорошо просматриваемую отовсюду,
просторную, 15*4 м площадку
с банкетным геридоном, сервированным минеральным питьём
и четырьмя кряжистыми (неузнанного
колотого камня) гермами, изображавшими
 — ты стряхнул промоционные,
в которые они упрятались, постеры
с немолодой, покрытой отметинами
пластических операций актрисой
в шафранном платье,  —
анемои, как их потом нарекут,
сами линии органического различания.
Ты фиксировал и фиксировал, 
не упустив ни звена, ромбы, в основном только ромбы;
кроме того, погрёб — как придаток — гигантские 
фаллиформные и вульвоформные артефакты;
нарёк: «только без пикетажа! раздайтесь вширь!
шрамы будут везде!» — те стояли, движась, 
с розданными монокулярами, подволакивая
ноги в танце — взрослые покрикивали на меньших:
“¡comprueba! ¡comprueba!” — прося что-то проверить —
готовящуюся еду? вечно готовящуюся еду?
«Повторяйте за мной!» — ты проревел;
наставив наказующий на свой экземпляр,
разжал соприкасание,
улетая туда, где и козы вряд ли
задержатся, в окружении же экс-тебя, не подчинясь,
отупело, облегчённо
выпустил самоорганизующееся вещество
далеко не один гаучо, десятилетиями потом внимая износу. 
И всё же, неверно понятые, сами сады арматуры культа, 
«поражение, о котором они сохранили смутную, но горькую память», 
протянулись
ещё на как минимум четыре с половиной миллениума,
и дети, находя в ландшафтницах фекалии
крыс, поддевали мыском их, обезличивали.

В том стопорении лет висел
абортэркер, и в нём человек, кастрировавший себя, 
когда уровень жидкости подобрался к талии.
Пресыщенный вялый глист фитиля
масляной лампы — каждые пятнадцать
минут он стирает подолом северной бумазеи 
успевающие застояться в её полусфере 
лишайники и проставляет
пометку в контрольном листе.
Не справляется? Человек выглядывает в бычий пузырь 
на кружащиеся хлопья матрасов — разложение базиса, 
на забор из кишечных струн с обогащённым нейтронами 
хрусталём в сплетеньях. Снег-к-раме волнует схему.
Аммиачная ткань дрожит прямыми углами. 
Отворачивается: фуст унитаза продуцирует
монолитную т<> — он перечёркивает — смягчившаяся
абака пускает французскую ёлочку — его сотрясает,
рвёт на макет насыпи, два одинаковых холмика,
гибнущих от эрозии анфас к полномасштабной диораме кургана — 
и отпускает. Оплывок лица в надрамнике вечнопышной шевелюры, 
горбатый хребет, вывернутые арахнодактилией
пальцы с коричневой в нижней части пальчонкой штакета;
в основании эрзац-райского пьедестала,
на бугристой ступени — помповидный сосуд,
закупоренный собственным корпусом графин,
отражающий солнечные и сиенские пергаментные
отляпы, молниеносно (!) тускнеющие в рыжине туалета.
Потому, в сумме опаски и с кое-каким 
предчувствием, он взмахивает пером,
к этой поре осталось уже не более стакка, доли промеж секунд, 
чтобы выправить, радикализовать эдикт,
титулованный как «Теперь, с появлением 
кислорода и вариативности направлений» —
собачий лай во дворе — он цепенеет 
— тревожно едва-озирается на 
ректангулированный следами 
«многочисленной» —
вряд ли их более дюжины! все от него переметнулись! —
челяди наст, куда в плясовой 
третейской мантией втекает Она, девятисотлетняя, 
нет, восьмисотсемидесятилетняя Непогрешимая,
«Матильда! Мы сможем быть вместе!
С этой медной пластиной зеркала, дублирующей
пламя, я снова стал видеть! Гляди, хоть мне отказали 
в стекле, надоумившись уморить проницаемостью,
снег с зеркалами безвреден!»,
Та только, под ржанье коней, выпроставшись
с саней, в побелевшей дохе и ожерелье окурков, 
истёкших на половине,
через простынный узел прокапала хранившиеся в саквояже
тома историографических сочинений, которые 
он в приступе диареи
жадно впитал, а-свинцовев, встретившись с вариантом
линии пресечения, книжки же 
сверхлигатуризировались и всё.

Поршневая станция типа колодца в Южной Саксонии,
тихомирь, прохладец колен матриц сервисных башен. +8 градусов.
Над Гибралтаром в U-образной петле тамошней взлётки,
телескопированной стальными шарнирными лепестками,
охраняемая в забронированные технические пятнадцатиминутья
сонмами военных от пиратов Альборана, охочих до
дорогущего шлама, целлюлозной суспензии,
котирующейся высоко на белом рынке, цистерн с
импортным российским пропаном, подгоняемым
корпоративными пикапами Chevrolet Luv, жертвованными
на аутсорсинг, кажется, в Чили разгильдяйским правительством
молодого Альфонсо Семнадцатого; «пеллета», 
орошаясь факелами Леванта, теряет скопленное 
в тропиках тепло. От наидалёкого <>, отторгнутого от централи, 
агонировавшего в молдавском местечке, последние 
триста лет известном как «Священные рощи Киберы»,
с, понятное дело, нефункциональной вывеской, гидами-карабинерами 
(мытьё рук в блочной раковине: 1 раз / 15 мин;
шинкатор из мельтешащих слов <> остатки пищи)
из вчерашних крестьян — я шантажировал их, 
подбрасывая фотоснимки Непогрешимой, 
прячущейся на опушке сельвы, никак не у них 
— себя вяжущих перечным бетелем, 
обновляющимся в ящиках их секретеров стиля Четырнадцатого
Людовика — единственно разрешённых,  
— развлекающих явных шпионов;
с плацем, усаженным преступно атрибутированными 
как дрок «лекарственными» соцветиями, мутальвой,
ввезёнными после памятного фестиваля 
фиолеток в Тулузе как легальная контркультура и т. д. 
(хромопласты заряжены капсульным
реагентом на красный антоциан,
коростирующим бутон при катастрофе
(и — через пепеление — карбонизирующим))
— можно уже не ждать от него преткновений.
И проскочить — шкурой оленя — в 
вентилирующие избыток 
грегалированных орфографических облаков,
отражающих юнированные буквы, севереющих,
кубирующихся, оттесняющихся по геоиду в развёртку, 
меха, их промиг, форсунки, в отполированный 
до коэффициента Гоклера — Маннинга 0,02 
борированный графит; в котомке
то же, чем монарх подкреплял свой желудок
для наилучшего извержения: трухлявые галеты,
начинающие подгнивать фрукты и сыр — не Маруаль, 
передерживаемый, не промываемый кравчим монарха,
но касу марцу, субсидированный лично Грацией;
всё изрядно загажено сапрофитами ещё над землёй,
изредка он цепляет фекальные финики — аскаридные 
яйца, зреющие в к-ве более тысячи на кв. метр;
отколупывает хрустящую на беззубье хитоплёнку;
уклоняется <> завихрений власоглавов, цепней, 
очервившихся крыс; мухи вьют коконы для
колоний мясницких туш паразитов, для противоанкеровки,
для тренажирования; клубки, щекотание остриц;
сифоны; центрифуги, обучающие глистов 
управлению в невесомости;
тех. коллектор, чугунные скобы, передышка, 
обрат, поперечник 50 см; 
ссучиваясь ромбами, ромбами
в кавитатор Вентури, знакомый
ферросилиций, трапеции пиролюзита,
какая же страшная боль, 
с самой вент. шахты,
конус вольфрама, дроссель,
всадил ромбо-пи-ку,
рог с оторенным жидким корундом, корча его абриса, ануса;
выкип до — в вас те же личинки! — органического 
неразличения различания —
отменил стул никого-камердинера, остальные стулья,
сбитые в партию, с жуткой болью.

Земля старшин в столбняке и королей, таких
юных-преюных, несказанно младых, и цветистых,
и цветистых, новорожденных королей,
почиющих в cold&neutral постельке,
подушка отвёрнута ромбом книзу, 
в морганьи цептируя теплеющей
тусклой лампочкой кастрированного генератора
букв, языка типа l1, с синтаксисом вроде 
синтаксиса этого текста, платформы вышиной
в триста ярдов, обклеенные 
— и совершающие противоположное по значению
действие с глазами Альфонсо Чешского — 
пышною бахромой, цирковыми кулисами, ярковрами.
Цитадели с акробатами, скачком
взбирающимися на гребень нижней плашки, демонстрирующими
твёрдые потные лбы, говорящими: «У тебя есть слова, как
“дерево” или “камень”», и мальчишка-разносчик, 
в окно завывающий контрэдикт: «Измышлять 
окказионализмы запрещено и верховному сюзерену!» —
побережья — Le plus souvent,
ça continuait comme ça;
через очки вспоминание слова,
десять веков обратной памяти на
другом платье, цвета Technicolor’a рубахе.
Сон от шоколадных узоров до шоколадных узоров.
Музопродики. Рёберницы.
В будущем — Оксфорд,
двухэтажной халупы пожарная рёбренница — 
— Выпляюченный светофор — рубаха цвета
пенала тени — дождики — светофоры — 
полотняная мельница — толчёные устрицы.
Гобелены устриц. Триустричный скипетр.
Акробаты! Акробаты! Утренний душ!
{бельевые верёвки лесов воздуха вгоняют 
воду в спланировавшее трико}
(Когда убийца из кевларового стульчака <> и раскидал)
(мы останемся заножёнными
шахматными турами прошлых веков ...
Десять веков ... генератор... Гонконг... замок с башней
башни. Глохнет. Башни. Это кто? Башня влар
под комодами и трюмо, перец, томаты),
король знал всё, что случится через десять столетий —
но не два миллиарда — 
Чванливая форма. В понедельник король наблюдал 
за свинарней. Во вторник король наблюдал за свинарней.
В среду король наблюдал за свинарней. В четверг король 
наблюдал за свинарней. Наладил артилл
В пятницу король наблюдал за свинарней.
В субботу король наблюдал за свинарней.
В воскре <> Рубаха короля из слов 
сплетения письмен 
Король Альфонсо контролирует каждую типографию
пресса свисто король пресса руками своими руками
Голову, как кусты 
Акробаты показывали побережья!
Как в старых пытках! Заложенные шприцами, 
клавишами, линиями демаркировки (scil.) слов,
известий типа, нет, расскажу, как матерчатые 
лопасти с мелкофасетным <>
отражали потоки устричных форм —
королю снилось — король Альфонсо
никогда не обмеценатствовывал пороховедение
— он любил сахар, чай, кофе, коньяк, сражался со шведами, 
но спонсировал тех шведов, которые <>;
любил табак, торты, манго, снилось —
торт его башни где-то в Венгрии, облюбованной
галками, обвалянной в панировочных сухарях
говна, с поваром-африканцем в слизи,
посудном жиру, дёрганым,
торфяным, по ночам он с газетчиком,
сократившим — король любил прессу —
сообщения о новой книгопечатной клетке
в пределах Британско-Венгерской империи, 
школьные тезисы типа: «Франсвиль назван в честь Франции,
а не Франция названа в честь Франсвиля»,
начинял торт тротилом, и питон на крыше смещался к
шее, к за-постройкам, порох в поры, порох в дыры,
в ливнёвки, дренажи, пр. — работали по ночам
— обломки с книгами, их лигатурами, скруглявшими прямоугольник,
король с буквами на носу, сообщениями, урезанными, 
разорванными предложениями,
плохой, нечитаемый синтаксис, 
поражение сообщений о поражениях,
он взмахнул руками — неразличение различания —
передал остриц, власоглавов, аскарид, цепней,
мучных мух, личинки <>
исчез, башня тоже.

Ньюкасл-на-Тайне. До Кристофера Рена.
Овальное, слегка приплюснутое лицо 
полуплешивого книгопечатника Роберта Баркера,
въезжающего на карете в условные врата Тайнсайда
— совсем не так, как Паскаль въезжал в условные врата 
Нормандии, — не с <> мозгом, который вот-вот
растерзают ф(ё/е)и ольхи, эти кипы ф(ё/е)й
отцовской бухгалтерии, сбив естественный язык
типа l0, нарвались на сопротивление трансцендентных
кривуль циклоид, точек вращения плана мозга,
убегающего от соляного налога. 
Демона парных строк. Между парами здесь
нет ничего общего. Набор кривых,
так и не спрямившихся даже до лжепрямых,
пирамида из них — (руками)
руанских пастухов, но об этом — позже;
напротив — с мозгом, хищнящим всё вокруг,
мозгом книгопечатника с привилегиями в мире,
где люди с чем-то доогнестрельным запугали его короля
Карла (Альфонсо) I; и тот запретил печать где-либо,
кроме Лондона и Кембриджа, Роберта Баркера,
с передвижным прессом, жалящим потолок,
ходуном ходящим, мехом, встёгивающим
воздух в пятитысячекилометровую 
трансконтинентальную канализацию 
царствующей семьи. 
Guildhall, Quayside. Разрастался кристалл 
— на Close реквизировали купеческие фатеры 
— Роберт забрал каминную, ликвидировав сам камин,
ведь он казался ему центром распространения 
простоты — или снятия оппозиций — 
ртом, скабрезно сглатывающим слюну,
не даря миру ни капли: «Помнишь, что я восемь,
примерно, годов назад схлопнул в нём — не-сплёвывает
на винтовой пресс Роберта — мою шутку с Wicked Библией?»;
и Роберт кочергой выпихивает парашюты тлей с фёев,
десантирующихся из трубы, 
новыми прожилками <> смысл,  <> землю, -н-е- воздух, т. д. 
14 кегль, English. Муховушки. Pieds-de-mouche 
— нет, pièges-de-mouche.
Невербализуемые странности с пагинацией.
Король — я ничего не держу на шотландцев —
издай прокламацию о прощении всех шотландцев,
о разрешении ввоза сливочного крепёжного масла,
даремскую проповедь Томаса Мортона, всё — 
ин-кварто, не то скормлю тебя тучам грегалированной
саранчи — «Зря я приехал — сдерживать 
ветер — только бескислородный — из дымоотвода,
будто бы мельницы истолчённых ракушек 
встретились с сопротивлением <>, встроившегося в
льняные голландские ватманы, потоки отклеивания 
на ветру обрачания литер, распада сигнатур,
волн инверсии... 
— из Йорка, втянув Йорк в
преступный прожект — чтобы новоголландские мельницы,
раскрутившись в обратную сторону,
стали новойоркскими, а сам я, вернувшись в Лондон 
с несмытым пятном позора, выброшенный из времени,
поместился транзитно в Эдинбург, <и оттуда 
— в Новый Эдинбург, Галифакс, — рыбаком без<>я>»
Роберт сломался на стокгольмской фасовки (Tegnérlunden
inc.) скамье и проскандировал
(под аккомпанемент четырёхструнной
ренессансной гитары, ладирующей с 
форзаца того, что через пятьдесят лет будет
«Гитарной книгой принцессы Анны»):
«S-O-M-E-B-L-A-C-K-T-H-I-N-G-C-O-M-E-T-H-F-O-R-B-A-R-K».

Скотсвуд. «<> прорывался сквозь стены и крышу,
увлекая всех в свой формо<>т». <...> 
[Ворохи декораций — от связки шлифованных
шариков вывески лавки Palais Nippon до глифов
на одиночных рампах, панелях — нестрогие лоскуты-за.
Толпа напирала, словно вода, <>
прорвать плотину Тайнсайда.
Семьдесят тысяч батраков закапывали мощёнку.
Завод стирального порошка. Приста<н>ка. Квадранты
парковок, <> проводящего по растерянности
возврат — пока в плейстоцен, <> палеопротерозой.
Студент третьего курса сравнительной филологии
Нортумбрийского <> Мансарда на Elswick Road,
<> катаны и книги, <«вдохновившись 
дагерротипом своего прадеда, ручкающегося
с пиратами Симидзу-Минато»>;
Лозогвитто, Флиличчио, Фенеклико.
Фладопидичь, Гючшйе, Гифзуви
над-за-плечами, влетающие в протекторат текста;
такие свойские поначалу, кликивающие
все подсобные пролетарьяту с пейзанами
спеллы; механики, ремонтирующие их,
тоже кажутся пролетарическими в их гаечных
балахонах, на деле будучи инструктированными
уничтожать, но не стоит об этом!
В нутре географии лабиринт червия, 
водораздел стереотипных морщин в
шляпе kasa, небрежно прочтённой никем как канотье,
перистиль с мшистыми пропилеями, 
изумрудными — или рубиновыми — костылями,
мишурой пушнины анаэробных лисиц, 
срезающих вибриссы воздуха,
в свою очередь, срезающего вибриссы лисиц;
выедавшей стратегию <>
casa со стражником алтаря, шкатулки,
зеленослая чепуха, маскирующая вал Адриана.
Гномическая садовая статуэтка кошки цементной крошки.
Студент щуплый и фатоватый, карикатура на щеголя,
восковая марионетка, не сбережённая
скупленными катанами, физия отклеивается, словно буквы, 
рухнув в псевдоапоплексическом ударе,
он выполняет напрасные пассы
сбережения сошедшей слоями кожурки 
недозрелых томатов надгубной шёрстки.
Как бы там ни было, на лацкан его 
декремированного фрака прикололи посмертный
орден — он первым додумался собирать рукописи
из > чем сорока страниц.
Drame quotidien перетасовки контекстов. 
«Сенсейчик» расплачивается с Баркером 
уготованными тому годами скорби — 
раздвинув столы, нарушив их контртрансверсали
(скатертей), зазывая всех на пирушку —
он заказал прессу печать его подломивших
этикетажных брошюр, информирующих 
о miraculeux магазинчике самурайских товаров
плебс ньюкаслского 1639 года на «его» арго —
нараспев <>декламировал наизанятный, наиудачный —
и наименее изысканный драфт
из экскурса (предполагалось, что он разожжёт
пыл потребительской страсти в съёженной пыли 
(мысли случайной шестёрки агентов контрформ))
 в японский династический нарратив
о Химико (так запомнил его слова 
пингвин-португалец, овладевший
к тому уже-не-году ста пятьюдесятью словами
старо-ок-англ.): «Вот кто мог
контрцарствовать в блаженстве, хрустальном 
сплетенье того, что <> приватной ложей
протодворца, одновременно
захватывая мятежные острова — 
отколы мятежных метрик! И у «меня» 
— меня — меня — меня — 
также в наличии есть кузен!
И он завершит для нас всё, чему в к-ре
референтна «миссия» — на всех островах
— к-ра <> под нами!» —
он осёкся — светлеет — протараторил 
свежий контрэдикт: «Об <>зднении 
оттенков, сочтённых умниками за с-ие
моде, вмешанных в литеформы, в литейки,
короче, геральдики!» —
он осёкся — светлеет —  
и ещё: лаконичный, но удалой: 
«В каждое обиталище по барометру!» —
он осёкся — светлеет —  натравил
наплечных эфемерид (пингвиний частокол 
португальцев (с камеями-медальонами
«Chrono Pie») <> их в стыках граней полиэдрического
шара) на население, жалкой ценой поглощённое,
взятое в рабство.
Их раздробили, <>
дальнейшее исполняли аккурат по методичке,
до которой сверхлигатуризировались брошюры:
«<> после этого трупы большим ломом во
многих местах пробивают до дна; образо-
вавшиеся отверстия заполняют водой; в таком
виде оставляют тела на пару-тройку дней гнить,
после чего вынимают их из ящиков, кладут на большой деревянный
щит и обрезами тонких водопроводных труб бьют,
пока не разомнутся все комки; <> когда тело 
окончательно размято, его складывают в специальные,
обшитые внутри оцинкованным железом или рольным
свинцом <лки> с крышками или в бетонные ямы,
сделанные в полу <>».
Повенчан на трон, заявлял права
первый день оклоизированной Британии, 
пылал, рея над часовней или пабом etc. 
цвета лёгочных кровавых комков мокроты
флаг отсутствия флага. 

<> очень холодными и очень голубыми глазами
размножить неоконструктивистское счётное табло
площадью в 156 м² по болотам Полесья,
закидать их жилы сырья, бомбардировщики
поворотных счётных табло, 
гофров с пятью ободами, взамен прислать сюда ряску,
чтоб она влажно шлёпалась об асфальт
с присущей аудиальностью;
внебрачного отпрыска Али Митгуша —
— авантюрного парня с паучьими пальцами, раньше — 
художника-карикатуриста, ныне — автора
Wimmelbuch — а-а — Wimmel-Sachbuch — 
а-а — Wimmelbilder-Sachlexicon! 
Выходя из примитивного зева подъезда,
отыскивая изувеченный Майногудзон и подземку Франкфурта
с её надвагонным консервным фёем,
сквером, где гречневые пампушки афиш
источают театр новейшего образца,
баллистические вещицы, вытыкающие зубы
и волосы; он сплавляется к Рейну, к Майнцу;
к водомеркам, жукам-плавунцам, перезасланивающим
блики знаков — он, осознанно их отчеркнувший!
— горе заумолял: «Кто бы ты ни был ...!»
— а-<>тываясь дармовыми гостиничными гигиенками,
«Если ты не <> воспринять, воспринимать будут
посредством тебя — фазы, транши» —
льдоглазый <> в Эдем неархитектурных срубов,
воспетых Бриньоульвюром Свейнссоном; с Ketill’ами Flatnefr’ами 
и Ингольфами Арнарсонами, в развитой топике
— плоскость; 
«Заметим Клода Моне — в Fachhochschule вы 
затрагивали живернца — пусть ты и не восторгнулся:
скирды, кувшинки; Сент-Виктуары его приятеля
— гильзы от событийных патронов,
примеренных к натуральным формообразующим
принципам. Исказим. Воспротивимся.
Размусолим твои опусы под средневековье»
— рупор, вещание, он отныне в чердачном чулане,
запах бумаги — «Это хибара 
Магды М.; их, выдрессировавших (в числе прочих)
и датский протопарламент, инженера-на-побегушках;
Магду, нами для тебя перекупленную; 
обречённую на бонусы казённой квартиры —
раздутый эмбеддинг с блюдением стандартной
размерности: снаружи — дёрн, изнутри —
а-трансляторы длительности — ;
ты будешь <> нечасто, как раздатчик подносов».
«Пухлые упаковки круп в подтяжках,
мостовая, пачки двуногих, давящих
клубни общей атмосферы подозрительности,
дуги лучезарий по обоим крыльям 
булыжниковой “П”»;
«Ты будешь обеспечен всем необходимым:
карандашами Staedtler Mars Lumograph 2HB-HB, B-2B;
ластиками-клячками Faber-Castell;
рапидографами Rotring Isograph 0,25 — 05 мм;
гуашью Schmincke и мн. др; 
картоном Schoellershammer 4G (50*70 см)
для эскизов — сразу финальных, черновых не предусмотрено.
Оговорю: потреб. мн-во папок, чтобы выйти на свободу.
Регламентирован один час прогулок в два дня.
Касательно цели спектакля: я отпульнулся парочкой
экивоков, вот и довольно».

В прологе своих темпографических злоключений 
художник Ж. Ш. — французская этимология
имени — гневался на сошку-приказчика,
недоумевая, сколько ещё годить (и годить)
до главного антрепренёра, — пока не вразумел,
что с ним соотнесли его начальственный эквивалент,
рокировок «не предусмотрено».
Наняли странствующих баскских китобоев, морисков,
беглых гугенотов-плотников, тяпающих родной colombage,
крайне сомнительных шлезвиг-гольштейнских
ганзейцев: гамбургцев, любекцев, килеров,
кашубов, шведских и норвежских головорезов,
радикально настроенных датчан, альфонсоизированных
шотландцев.
<       > жарила говяжью печень, Магда, 
наперекор — куриную.
Гейзеры, которые надо затыкать фонтанами.
Стропильные фермы, распределяющие грозливое 
сжатие пятиэтажного фахверка — долговязее и уёбищнее,
чем в иных-других-противоположных градах и весях
этой отсталой части света.
Пахорыбцев ублажали рейнвейном, Ж. Ш. брезговал,
бочки сгрудили в неприметной приходской церкви,
киоты забили бумагой; реалы де а очо
в тюках были выплачены за молчание,
лояльность — из расчёта 30% от фонда
каждой текущей махинации; непортящиеся деликатесы,
сигары комиссару, бонзам; масло, зерно для скота — с запретом
печь хлеб; жёсткая соляная санкция. Мадеру, портвейн,
бренди, миндаль, малагский изюм, смирнский инжир,
пармезан, мёд...
<> Батраков (триста лет спустя — школьников)
послали с волокушами, тачками к осыпи доставлять
базальт, нарубленный клиньями; изошедшиеся 
жаждой, самые храбрые стачивали клыки об минеральную корку
— и за это их отстраняли, срывая жетон созидателей 
цивилизации. Участок 6*6 метров, углубление 
в 40 см; лавовый щебень; кладка булыжника;
бордюры, <        > мишень мишенью.
Несущий каркас, перекрытия, обрешётку,
раскосы, ригели, мауэрлаты, сосновый горбыль,
тёс и дранку, дубовые нагели, болты, тяжи, 
скипидар, канифоль, дёготь и пр.
— всего 220 тонн леса брутто —
трансферировали бригантинами со скверною репутацией
и подчёркнутыми флагами. Жуки-древоточцы,
привлечённые умлаутами сучков, соорудили 
обязательный (!) символический слой алфавита!
Котлован. Анкеры контрформы. Контрфорсы.
Гримировка под хоз. сарай церкви языком, надписями 
типа Kirchenspeicher в преддверии смотрин
чиновника из метрополии. Спешные уроки 
экономики, учреждение паевого товарищества,
вечная рециркуляция трудовых заработков.
Рекрутировали некоего морехода Ганса, дабы
он обирал люд податями экскрементов;
на рассвете Ганс со здоровенной лоханью с 
ароматическим ивовым дном стучался в 
дверной аналог, патер вываливал кал 
семейства, стуженный с первыми петухами. 
Кишение поощрялось. Вкрапления свиного срама
— нет. Карга жарила печень.
У ларей на пятом этаже фахверкового 
чудища денно и нощно караулил дежурный сбросчик 
с экстремальным жалованьем — выжидая 
равные пятнадцатиминутные интервалы,
опустошая столько-то граммов бесформья
в клоачную рану парадной стены; душ
нечистот разряжался в П-букву — совсем 
как на надмалёвках Ж. Ш. — ведь это штамп 
о Средневековье, а штампы блюлись неукоснительно 
в этой инсценировке.
Зачитываясь викторианской литературой, 
содержащей всё переживаемое им непосредственно,
но в разбавленном виде, запележившись в чуланной
заперти, ветрячным локатором тульи   
мерчандайзинговой бейсболки Bukayo Saka
(made in Egypt, альфонштатские сбытные рынки;
для непамятливых и невосприимчивых)
(смешной, не по эпохе)
(Ж. Ш. уже не тридцать с небольшим,
он одряхлел и стал Морисом Леграном из фильма
Жана Ренуара «Сука» (1931)),
он чует, как холостое растормаживание тонарма
увертюр — увертюр — копромазут гасит борозды
геовинила и сберегает доступ к либретто Метастазио;
увертюры в их жорохвосте <> в сбег,
синтонное бессмысленное неразличение,
трояким, если не четверояким рисовалось их  
положение независимо от Ж. Ш. — ergo желание краха.
От пятнадцати до двадцати исландцев 
обступали, как говорят мудрецы, сердцевину 
острова. Жетоны карьерного повышения 
вкупе с талонами на харчи, эль, в каждой
харчевне было по шпику и шведской столешнице с яствами.
Лошадей расстреляли.
Отлынивающих уклонистов потчевали розгами 
в вонючих интернационных конюшнях коллаборанты (все 
коллаборировали).
Ж. Ш. провожали за кафедру, он сразу же забывал,
о чём грезил в вынужденном одиночестве
(локатор был настроен на просцениум
и исключал уловление мозгового утиля
(торфа, по сути)). Семнадцатичасовые 
пленэры; натурщики обмахивались
веерами. Из люкарны брызгали,
и на лицах разгоралась эмоция Le Plaisir.
Улюлюкали. Амбре утетёхивало к океану.
Женщины вымачивали носки
в тазах, подавали мужьям, те напяливали, 
словно клановцы, их на рожи — и конопатка
ворсистой улыбки мироточила энциклопедиями.
68 скетчей за смену.

Опустим невестьколько секвенций.
y. 162X. Иконические трафареты для подставки комет.
К предполудню бестселлеры из библиотечного флигеля
с их «неповторимо верной иерархией полок»
скумекались — по Бейтсу — до «A Christian Turn’d Turk», 
«The Renegado», да-да, и до сервантесовского истока;
разумеется, берём «Дафниса и Хлою»; и — 
анахронично — «Молль Флендерс».
Двести девятый фёй отнекивается в охру с элегантностью
Кэзлона, проецируя на себя фронтиспис.
Профили галер. Бока вёслин. 
Желтизна голландского ватмана морды Яна ван Харлема 
(дублёные щёчки, шрёдингерские разве́тые
волосы (он на форштевне)),
шрапнелящая морды его разбитного берберского флота,
<«заворожённо абордирующего “мазанки”»>,
обласкивающего в ту эру накопления материала 
любого, кто готов заплатить, — и алкающего апофеоза.
В километре от берега включился тот —
виммельбуховый — регистр зрения,
позволявший им распознавать монеты шлама
в ливнёвках альфонсизации — глистованном стоке отходов
от Балтики до Габона — но не «здесь» же!
— «здесь» он не должен был себя проявлять!
Девственность — та, кою они благоговейно не трогали,
— заповедник первозданных форм — к счастью,
и без деревьев! — вульгаризован, глобализирован!
Типический, инвариантный бастион с контркультом фекалий;
колокола извещают о сбросе, осоловелые
персонажи тянут гримасу рецепции 
Средневековья посредственностями начала двухтысячных.
Художник в джинсах Levi’s и стрёмном массмаркетовом 
пуловере осатанело возюкает, его секретарь 
вприпрыжку гонится за феями на отслаивающихся
крыльях и с отходящим — умирающим — пятнением.
Они улепётывали — улепётывали — превысив лимит
— на пятнадцати — нет, на семнадцати морских узлах!
«o» их ртов как нейтральная версия «α».
С ракурса сапога Рейкьянеса день эмерджировал
из стона и длинной безмолвности.
Когда ни одной треугольной тряпички было уже не-различить,
лицемерный поп Оулавюр Эгилссон,
апостилировавший свой божий дом как вертеп,
изъяснявший пастве, как той следует терпеть дерьмо
и лыбиться; под руку (пахучее рукопожатие) 
с наместником Хольгером Розенкранцем,
подстелившим некогда соломку под визит 
ещё более высокопоставленных уродов,
картечировал пару залпов из пушек по —
фактически — просто соли.
Но некто сильно могущественнней тут же
телеграммировал депешей представительских голубей
— отборных летучих крыс, чудо как скоро 
восстанавливающих экстероцепцию при 
экстр. эвакуации с самолёта — в данном 
случае, истребителя с фюзеляжем из геля д/д.
Перебежчикам подтверждали передачу одной из захудалых 
стран на 22-й параллели — линии разбазаривания 
Альфонсо. Ренегатствующие «берберцы» с фейковыми полумесяцами 
неоценимо потрафили демиургидам —
нажившим на означенной стряпне веспасианов
барыш — утилизировав пленённых в Варварию участников ритуала.
<     > кромсали, чуждаясь загнусневшей овчинки. 
Не изменивших нейтралитету накрыли авиаударом.
Оулавюр и Хольгер, сочинив легенду, договорились 
поддерживать её, покамест живы.
Как если бы шли тараном — Оулавюр
живописал это в мемуарах, Хольгер —
в разговорах с власть имущими — на
прославленный Бессастадир, «в жизни» же —
сверженный ещё на стадии подготовки простолюду
под плавник и стёкла — его с азартом
редуцировали до надболотья, годного для 
водружения здания новой администрации.
Для проформы предикатировали как полутимбер,
что было близко к правде, за вычетом монструозности выделки.
Свидетелей обратного не было.
Приписали себе боевых заслуг. Трезвонили о тяготах Африки.
Наместника ротировали в 163X г. на Готланд,
где он достойно себя проявил, снискав пенсионные и 
на склоне лет отгрохав усадьбу Frøllinge в нам присной провинции.
Заказчик был лукав. Рисунки делались в ноль.
Рулонами скетчей подтирали зад.
Солнце, стёкшее на жетоны, пахло носками.
<>цы закончились, их заменяли либо манекены-«актёры»,
либо сами образы. И холодноглазый дал отмашку
всё это свернуть. За не-присутствием телесной рабочей
силы воспользовались роботами, накатавшими
поодаль от моря подобие Великого Франсвильского
вала, чтобы навсегда расстроить претензии
на этот остров со стороны тщащихся вновь разжечь
радиоактивный формогенез. В массах известен как
Bessastaðaskans.
Циклоны, не пощадив павильоны, 
через пару декад анализа общего влияния
произошедшего на регион внесли оное в невидимый
перечень, <> на 3/10 по шкале <>,  где
1/10 — утеря варежки охотником Магнусом М.;
5/10 же — восстание 1551 г. (Ригсрод, к слову,
скинул с себя иго Альтинга).
Улыбкременты, интегрировавшись 
в элементарный состав, лоббировали бесконечную 
вязкость, заморозки эвентуальности превращения.
Однажды и Ж. Ш. репатриировали во Франкфурт — или
в Нью-Йорк — как это случалось время от времени 
— хоть и не от любви — со всеми людьми.
Он сделался никем <> курьером,
так как амплуа около-пирата <> было постичь.
<> шестнадцать лет нагрянет унизительный,
но ещё не фатальный реванш.

Апартаменты подле Испанской лестницы.
В этот раз — в Inghilterra. Какая-то хуйня Франца Моцарта.
Скорость мышления! Тогда она ничего не думала
о скорости ветра или мышления.
Рим с раскрытыми ставнями,
прорезью фотонов, сливающихся в «ставни»,
атласскими и ливанскими кедрами Пинчо,
лириодендронами Яникулума, кабинетами стоматологов,
шлейфом в Прованс (коттедж в Ванс-Антибе) и девятитысячекилометровой
статуей Пиччинино.
Ровным счётом через двадцать лет издательство
(до двадцати лет собственной жизни
она ещё читала чужие романы)
«Weidenfeld & Nicolson» опубликует её роман «The High Road»,
основанный на пребывании (вероятно, в семидесятых)
на Майорке. Майорке — не Сардинии —
наимерзейшем из островов —
она специально шунтировала в текст топографические
трюизмы туризма вроде Форментора или узкоколейки 
Пальма — Сольер, чтобы скрыть смещение — 
по умыслу или недочитке —
к чудовищной, wicked Сардинии;
сопряжённой в эмпиреях с надличностью 
Грации Деледды, программной для католических 
колледжей её девичества авторки.
(В восьмидесятых, <> над как бы аналитикой
о Джойсе, своём земляке, она вымарывала
любые упоминания Грации из дневников, 
уже сортированных бригадами будущих аспирантов,
интервью, бесед тет-а-тет).
Рысканье казематами спальни хозяев, гостевой спальни,
террариума, звукоизолированной концертной 
(клавесин с блокатором Метастазио,
любительски персонифицированного
кашмирскими сектами VII века в мурти Vyomeśvarĩ,
янтрящиеся с комби-майолика-cotto-sardo-пола;
Vyomeśvarĩ, богини-всего-пространства,
но не богини-лотоса, богини-эдитнесбитовского-саммиэда,
которого мать, как и всем британским девочкам, вслухивала
ей на ночь, в стенаниях напророчивая самовар его сахпесчафта), 
комнаты, кинозала, книжной и скульптурной комнат,
всяческих салонов и проч.;
носки выпровожденных любовников;
слипстрим-заделка о тождестве восприятия с памятью,
головоломье творческой актики, брутфорсинг 
модулей форм на предмет пропитки отношениями
власти — стараться не вылезать в экстерьер — 
аудиальность — аудиальные интуиции — клавиши,
партитура: «Кто-то входил, другой кто-то, облокотившись 
об изголовье, <>ганно отвечал, стрелял торшером...
или всего-то забирал кувшин молока. 
Не менее сорока подобных сцен, сеть помещений,
унигенирующихся в библиотечный форм-фактор»
— воображала это? что-то о неразличимости островов 
— грациозное смещение к клавишным догонялкам с агентами
власти, замарывающим чем-то кровь —
— стук в дверь, корабельный клаксон!
Pebbled by wrinkie roughttons, widely uncanny
mixtured of pole and fish, fin-whaled male agent
<> {Here comes me, le subpodryadchik, pls let the lack of moi
convince you — due to these dozens of backers
whimpering in t<> full-packness need — that 
<> so-called author’s instancia was overwhelmed,
and, donc, rubbished out of the arena —
up to what was said, the following will not contain
any of the former nonsense — there were about 16 
primal formulas of... value and non-value? — 
which — from now and till the hypothetical «ever»
— are not counted. Tribute to a-diegesian}.
Выискивание непочтительностей, подмышечная
охапка квитанций налога на медиа. Налога на Пиччинино.
Бдительно: «как перед Господом — признайтесь» —
анкета: «possessore / non possessore»
— у Эдны не было телевизора; ординарный алтарь 
— всего 5000 лир; ex-voto —
RAI-шник: «ладненько, модель C? ML? 
она, что ли, кастомная? впервые такую...
почему её глаза....» — его развластили,
он поклонился Эдне, одолжил арендованный ей в Avis 
седан, посвистел жечь своих боссов и затем тхитькуангдыкаться. 
Эдна тоже засобиралась по университетским делам.
Рим, birds eye view на non-colosseum, на муравейник 
нурагики. Rapport d’enfance: Piazza di Spagna, 66
(маскоты-байроны, прописавшие её в этом quartier,
в апсидках, примыкающих к нефу №66,
где втеври викарии ещё не выгнали коренных
ради бутик-апартов), St. Raphael, Рим,
Томгрейни, Дублин — одно и то же,
суррогат L’Un, но без — wink, Laruelle — quelle honte! 
— deleuzink — unilatéralité, мультилатеральный
анфанс, философэдна, пропалзываемая муравьями,
трассирующими сычужную топиоку —
distinguished visiting professor в La Sapienza, Facoltà
di Lettere e Filosofia, деминервированном в 35-м 
Муссолини и его шпеертектором Пьячентини 
конклюзией в Città Universitaria, Тибуртино
(референс: Piazza dei Cavalli Morti, Пьяченца,
их коих трущоб Пьячентини был виченцирован в Рим,
но они отложились!), двух-с-лишним-мильный 
променад по келконкам улиц; ed. 5 по Альдо Моро (Scienze),
сургуч «sigilli», «la sede é stata chiusa dalle forze di pubblica sicurezza;
le attività accademiche proseguono altrove»;
redéménagement — «ахнула» Эдна; но куда?
куда кальвадосно-кальдозный психопат-минобр Франко Мариа Мальфатти
ди Монтетретто, предвосхищая экзиль Paris Huit из Венсена в Сен-Дени,
его дел? — она подключилась к картинке будущего, но
— вот незадача! — будущего её лишили — 
дезактуализированный отчёт гласил, что 
искомый Dipartimento занял розерват Мирафьори 
по Карло Феа, ещё странномиля, арростизация 
— autunno caldo — махагоновыми брогами опада каштанов,
пиношишек на торлонифундиях в проброде номентановой вии;
доброд — что это! — гемменады сардонической
Грации антемионных (ф. ф.) антефиксов
суперьерья антаблемента с «sarà sigillato» 
лентами сургуча; клокотание гранильированных
pappagalli, критикующих запустение заровня Храма Науки.
От нечего делать (от безысходности) Эдна воззвала 
ниц помощи Даймондды.
Грация воспроизвела шаржереску Мальфатти, пыжащегося
над анархолатенциями: «м-да — что там висчелья?
м-м, так, нищие периферии для исправительных отчуждаек —
ага! — каков каламбур! — Tor Sapienza —
декрет оптимизационного выдворения!»
«Тебе туда, дорогуша», — Эдна вызвала такси.
Геспероидные нагие хляби low-res текстур геотекстиля, 
incompiuto sardo заморыш cabina secondaria, 150 м²,
ориентировочный 20-гектарный ареал компетенции,
Enel-амбиция электрификации ориентальных боргат,
выщелоченная саржевыми романочими с цеха Peroni:
ссылаясь на девятую статью Statuto dei Lavoratori, 
орудуя фонометрами и галдя, додецибелировав 
шум разболтанных роторов «трансформатора»
до 85 (пагубный порог), они пробунтовали её 
экзиль за рельсы, к 16-этажным Colli Aniene.
Нуга остова. Абстиненция ртути; латунные «ALTA TENSIONE»,
«PERICOLO DI MORTE» пообок от MT/BT 
«AULA 1» и «AULA 2», с сорокаминутным опозданием
Эдна ввалилась в преподавательскую каморку:
вешалки, зонты, гольфушки; пылищный рапс;
преподаватели проигнорировали переезд,
оставив своих сегодняшних магистрантов самих по себе,
взъярённая, Эдна джинглировала учебный-Лучо-Баттисти
-звонок (кантили реле Бухгольца), прошастала
в гипсошпаклёванную семинарскую, сиганула
в аквариум маслованны и повела импровизацию 
о «Судьбе сельской прозы».
Да, она прошпиговывала джинсовые неитоны 
(выхаркивающие — туберкулёз? — подселенцев,
жмущиеся к калориферу) брайдсхедами англоязычики,
апокрифической поэмой Дилана Томаса «Soluble Fauns»;
да, она угощала их трепещущие язычковые жала 
ростками тогдашнего либерального феминизма в стиле gender-blindness;
дюрешками Бергсона, отпарывающими 
иммаполе от unheimlich’ов геохронографологии;
да, уже в неадеквате — ей мерещились 
мельницы голландских ватманов, здесь,
ALTA TENSIONE-темзавольдутресканьельдовсардинии-
генератор географии — мямлила пурги «нами,
наверное, верховодит экономика... почти экономика» —
кто-то сказал: «вы знаете? недавно у нас был ваш тёзка-ирландец,
О’Брайен, так он разглагольствовал увлекательнее»;
Пьер Паоло Пазолини Джуниор, лауреат 
кинофестиваля в Декарловых Валах, 
слизал словесный пот с её пяток, назначил
свидание — Эдна выстрелила в него торшером,
его голова раскроилась — ему было мало
 — он додубасил её об бетонную яму пола —
да, прямо в ванне её вклеили в задок фургорыдвана,
обклеенный Baravelli-вкладышами Аполлона-11 и видами Шербура;
да, они помчались — эркеры, графиньи
Верчеланны в их хорлейнах, уплаточенные,
разжалобливающие св. Эдну, очнувшуюся
на перекрёстке бульвара Пальмиро Тольятти (ex. Basiliana) 
и в. Коллатино — выпотрошенную — не домой 
— для ENIT-гайда это слишком suburb, ноль alberghi 
в pagine gialle, рыскать по affittacamere боязно, 
Квартиччоло? Центочелле? газовать до мотеля Agip 
на пренестинской радиали? Вправо, вправо:
плющованный дурдом Castel della Quiete, 
подведомственный SS. Cuori di Gesù e Maria, 
оные монашки, обнюхав гостию, нечленораздельно 
мычавшую о ночлеге, скрутили её,
как раскручивались в её муторных снах мельничные юлы-волчки
среди песцовых волн на всех существующих островах 
Средиземного моря, жюльверновские-юлы-сайресы-смиты,
с изобретательностью обживающие острова, освоившись
же — стазирующиеся; скрутили, брякнули 
на койку в сорокаместной (аншлаг) палате, 
введя сапиенцовский, тутошний (концерн Silchim)
экспериментальный нейролептик альфонсий, 
уже расчеловечивший её рядышковых иммигрантов 
(эритрейцев и филиппинцев), а также цыган, с которыми эти
пост-надьревские ангелоделки не церемонились.
Раскроив на аврориадках elettrico датский гипс, 
эдна-мобидиктинка гвоздодёром отмутузила всех сердечниц,
была такова, вызвала такси отсыпаться, 
вызвала такси ещё отсыпаться.
В 75-м преемный иструзионник Рикардо Мизази
пернёс в Tor Sapieнцовский Facoltà di filosofia e di elettrorrore
бойню Mattatoio с Тестаччо —
«SEZIONAMENTO» и «FRIGO» вместо «AULA 1» и «AULA 2».
Facoltà di Carne.
Всё-таки последние два десятилетия перед рождением
запоминаются лучше всего. 

Antica Birreria Viennese — Via Della Croce, 21
— недалеко от дома — + Birreria Dreher —
Piazza Santi Apostoli 52 — с её лосиными 
и оленьими чучелами:
кнедлики, клёцки, рульки, капуста, картопфельзалады;
овумический зловещий пробор
почётного гражданина Абиджана — Ага-хана,
совместно с дядей, Садруддином, 
год уже как резидентствующим в Либревиле, 
затеявшего «гуманитарное» западноафриканское 
турне, под благовидным предлогом исследования 
перспектив ядерной медицины, 
радионуклидного лечения рака,
проектировавшего г-щие атомные века.
Ага-хан, деловито: «меня оповестили Sanità;
твоё психическое состояние серьёзно ухудшилось;
желателен отпуск — на себе испытаешь прелести
проблематики прорезывающегося Романа Об Островах»;
Эдна: «целебна дистанция; Рим — естественная 
площадка обзора; именно неестественные громят 
психику»; Ага-хан восполнил фужер с Перониретивом 
и pumpkin spice подсыпками сомнических павок 
— «кстати, студенты релоцированного философского хлещут 
его pendant лекций» — «Не будем об этом»
— «Эдна, ты мне очень симпатична» — попытки облапать 
— вырывок, брожение мозга, закоулки, блуждания
— салфеточная дурманография — процедура неразличения
островов — «матушка! не знаешь ли часом, где я живу?»
— «как не знать!» — рассмеялась над глупостротой.
Облезлый портик с налётом из подселенцев,
неясность фигуры, формы угла её зрения,
очертания междурёберных Незримых-Незримых
гостей из Незримо-Незримого — берберских пиратов.
По античной дороге в Чивитавеккью,
чья проходимость была изрядно попорчена
бравыми некрофилами,
на незапряжённых, апатично брыкающихся
лошадях, следующим шагом — в тирренский бульон 
— не «фелюками», затопленными в Норвежском море, но
42-метровой Croce del Sud али xx-метровой Tamory.
Порто-Санто-Стефано — 
фирменные астролябии. Частные пятимерные 
иллюзии окоёмов. Сирокко, мистраль, либеччо 
— то, что не ветер; то, во что ветер уклюкивается 
в разреженности среды. 
На носу сильный лазер с ошмётками обтюратора
дразнил барашков эпосом — пока не выяснится
иное имя — стила добившегося быть 
привеченным Мекасом Оуэна-Джорджа Лэнда,
его буддистским преломлением телевидения —
микрофоны, каюта, ироникоструктурный медведь,
доламывающий саркофаг холодильного аппарата,
— зрители тявкали. {Metadated as «filmed in
the bear-corner-area of Baden-Württemberg province».}
О-в Джильо. <> реял флаг отсутствия флага;
пронырливый и спесивый бородатый пират 
с цифрами в волосках, возможно, их архивариус,
указал: «Жильё Бенито Беното,
ждавшего-ожидавшего угрозы от соседних квадратов,
узурпировавшего Hotel Saraceno;
возводившего по его периметру баррикады:
вертикальные рейки в стеклевых рукавах
с инструментом, выглядящим как топоры, молотки,
пилы за закопчённой замежью, но ими не бывшим;
и потому завербованного нами на должность 
военного дальнобойщика
с тотесраумом от Парижа до Монтевидео
(он получил паспорт крошечной, вплотную
приближающейся к статусу карликовой страны, 
располож. практически на том же самом к-те;
никто о ней никогда не слышал);
малые доброжелатели в командировках
и посейчас пользуются его гидростоп-услугами».
«Препоручаю тебя ему», — пират сманил Эдну
с сварганенной наспех из коробок эквадорских бананов
— с шифрами типа плесневой карты Брабанта 
— банки в сторону подножных севрского фарфора и 
неверского фаянса — мелькание индентоинскрипции
титров: «Produced by Alain de Sarde» — сард! 
— сард! — «я доимплицировала наш маршрут!
я буду бороться!» — Бенито: «и мы тебя закилюем»
— посмурнев, Эдна рассохлась на шканцах
— в кубрике — на гамаке бенитомоторки —
Бенито, приутешая: «мы не полощем сейчас
никакое море... это конгсберговская симуляция 
— у нас даже скин триремы; маршрут дурацкий,
но гамак у тебя тегнерлунденовский... 
мы в курсе твоих экстрасенсорных умений... поиграй!»
— Эдна затактиливала гумусного цвета гусеницу 
самокруточного табака — Бенито: «поизгаляйся в салфетки»
— Эдна отштопорила каракулю — тромплёй?
— гусеница выползла из своей формы 
— процедура неразличения островов
— Кипр, Фамагуста, Вароша; она — 9-летний
малютка, слямзивший у папани полдоллара, они из 
Стейтен-Айленда, они навещают кузена Билли, 
морпеха ВМС США; предателя, агента Третьей
Силы, дестабилизирующего и США и Кипр;
папа говорит, что это благородно; малыш-Эдна
слышал(а) диалоги приотов, мьютя туристские таковые:
перепродавали мопеды, пристраивали непотов на карьерки;
слышал(а) моветон отелей, дездемониатид неба,
пробуждающих сексуальность и голод, 
прошмыг эксклюзивного-для-приезжих барлайна,
Mike’s bar, 0,2 фунта мусака-бургер — Эдна 
руководила ножками, ртом, кистью — 
космическими зубами, выхрямзывающими
котлету-Никосию, баклажаны-Ларнаки-и-Лимассолы,
булочную Месаорию, картофельные офиолиты.
Эдна вытерла лицо куклы салфетками исповедей, 
и салфетки, когда кто-то перенял у Эдны управление,
точнее, стал управлять самой Эдной, эти съёжившиеся
геоснежки, оказались катапультированными на трафаретный
брезент, демультиплексировались кометами.
Сейтерь кто-то заруководил тем, кто руководит 
Эдной, руководящей дитём; дитё смело палеоруслом
ксерос потамос в пойму неоновой «ΦΑΡΜΑΚΕΙΟ», 
эскулапов уж кубка Гигиеи пронейротоксинил ему артерии;
Эдна выбралась из simula-torre. Проплывали Этну.
Эдна проснулась.
Бенито: «Содержание мистерии неважно;
твои подавленные неинтериоризируемые мотивации
вывели нас сюда». Коста-Смеральда. 
Эластичные бугенвиллеи. Припаленная,
Эдна впластилась в Tegnérlunden: 
«это я раздербанила Кипр»; «я в 74-м раздербанила 
Кипр»; салфетки, ваяние; галлюцинация недоглодана,
гусеница табака —> гусеничные модели Нимфенбурга;
заповедник форм — экстремистские дзетки цикад;
она пошла в бар, танцевала с полковником, заглушая
Грацию, назначившую ей на завтра свидание,
отыгрывавшуюся за Пазолини.
Совсем невмоготу. С этим никто не справится. 
Она заказала такси до 7 pines {was a harsh 
one!.. premier owner’s name: Domenico Geraldo; 
redeemed by Hyatt; style smeraldino} <...>.
Беното, выроненная под скамейку рукопись:
«что за безобразное подражание Джойсу!» —
и он подменил бомбу «High Road» safe controversy клёпкой.

<><Где> (1905) снимали один из дебютных
порнографических коротких метров
французской киноиндустрии, с продолговатым
faire-une-pipe-acte — тридцати — 2*15 — минутным
— законодательство было весьма вольготным! 
— Грация Деледда, возясь в трусах Эдны,
провела её по биоте #1 к колодцу, каймлённому
биотой #2 — мимоходом отметив (они изрядно петляли по 
засушливой, полупустынной земле
— петли изредка сглаживались до относительно 
прямых corso, праздничных шествий мнимыми аллеями) 
(векторы длились множественными черенками,
как органическое <>, как и везде в Сардинии):
«Там закопан меч-кладенец, но он давно неактивен»
«Я регулярно посещаю эти края, и мне они
видятся более занятными, чем родные! В детстве 
они всегда [«манили исподволь»] — ещё не существуя 
— из-за гряды бирюзовых стакков — 
теперь их стали реализовывать —
смотри на портрет математика — кратче: гильб-матика! 
— стонущий и прокручивающий акробатию
прямо в нигде у колодца, как двери в фильмах Б. Китона;
взгляни на колодец — вода сладка — но напиться
не выйдет — была бы ты, милочка,
в приютливых предместьях Нуоро — или же Ольбии 
— или Сассари — или даже Кальяри
— у тебя бы всё вышло, но здесь: из домагического 
колодца нельзя напиться! в него нельзя упасть!»
Её тон, модуляции-интонации, понизился до 
«заговорщического», она подбирала
происхождения слов, туловище с головою раскачивались,
словно портрет монсеньора Давида: 
«Я предъявлю тебе женщину, зашедшую дальше
нас — встреч. мной в том кайротическом декабре 
1926 года — когда я ещё была жива
в общепринятом смысле — в нобелевском Стокгольме! —
говорят, что это чуть ли не первый и последний 
мой вояж за пределы Италии — но я не плыла морем, 
коим пришлось заграбастать тебя —
нет, я пришла сюда — из-за гряды
— в предвестье сего рекламного билборда,
заменившего флуоресцентные маркеры расчёртки
позиции актрисы-француженки, 2*15 у. е. времени 
корпевшей над возможностью будущего». 
Бензоколоночная отбортовка, доводящая —
сводница — до сведения Rata mensile da 32000₤ 
(Эдна подумала, что это похоже на 
извращённый Akzidenz-Grotesk);
виллу а-ля Микеле Бузири Вичи — да это и был Микеле
Бузири Вичи! — объём высовывался из скалы,
как бы её продолжая, что так нравилось футуромодернистам
специфического извода — типа Жильбера Клавеля! 
Полутораэтажка, коньки Жака Куэля, 
какие-то декоративные дешёвки Вьетти, иных
мелких подхалимов из их комитета. Изломанные
конечности на <      > — как пересъёмки, страда
Saint-Porn 59, Фиаты 124, риелторы, м-ные семьи,
риелторы, речёвки тех и других! 
Ага-хан был кудесником — он знал, что портал 
может раб. вне языка — в бессмертии!
То, что в параллельной вселенной некий PhD-осёл
принуждал изучать свой класс под ярлыком комикса
— за что его и уволили! — Не покидая Порто-Черво,
дуо уставилось на 
гибель якобы-наследного якобы-испанского принца,
разблокировавшего (мнение Грации, 
обоснованное, ведь она убила пятьдесят лет на
штудии о народах) современный этап 
неразличения различания их популяций!
— Biscayne Boulevard, Майами, Флорида —
навигационный крен 
переусложнённой, саморастрачивающейся, гемофильной
формы — cigarette-girl, cabaret-girl, sa amie,
25-летняя Милдред Гейдон за рулём  
— телефонная будка / телефонный столб;
с оттянутыми рогатками, 
-ф-и-к-с-и-р-у-ю-щ-и-м-и- т(!   )
в носогубных складках
(рельеф складывается в безлюдное
<    > на четырёх колёсах)  —
(я в Ла-Пасе прослушивал)
— уворачиваясь от конкретного (!!!)
тягача — в страну т-<!>-х ушибов;
кровяной конденсат на обороте 
непластикового триплекса
— никто (в т. ч. репортёры) не запомнил марку авто —
очевидно: Жильбер, отмокавший за полчаса до
на Волковском кладбище, отогнал его.
Грация подытожила: «В том могильнике
<>паны контрфреймы — наз. т. меч-кладенец;
это вот был их миф — идеологический — они 
лгут отн. его поэтичности — батальоны клерков 
черкают списки — кадры сменяются — я не договорила!»
— но тут разверзлась первая по определению добрая
лестница в этой реальности и Грация продефилировала 
к Непогрешимой в гости (или ещё куда-то).

В завершеньи пенинсулы Митре, в отгрызе Bahía Aguirre
кондиционировала — города, украв, испоганили
эту идею! так что целый квадрат зачастую 
подчистую увязан в балкончиках кондиционеров;
то же и с радиаторами, чьё исчезанье сулит начало пути 
— натиск с северо-запада вживляющего лейкопластыря позднекубизма
осталина вековой эстансии — для простоты скажем, ранчо —
с публичной приубежищной библиотекой —
одной из тех потайных библиотек, которыми, как
всё ещё неизвестно массовому читателю,
полнится Старый Свет — Европа и, в несколько преувеличенном 
виде, Юго-Восточная Азия. 
Джин Плейди, Гитта Серени — подвозы коллег из Ньюкасла.
Вязанки словарей. Портрет ещё не старого девяностолетнего
лидера на одном гвозде — «Каково вам жить при режиме
человека, упорно называющего себя Альфонсо 22? 
— <       > идёт своим чередом, чинимых с того фланга
препятствий для приглашения вас не возникло»;
Хуан дёрнулся, мы, обмазанные одноразовыми лосьономи,
растёртые полотенцами с инициалами C. R., позаимствованными
за время стоянок у гостиницепредержателей
Г. Мортона и <> следы <> обёрток,
и пятнадцать набриолиненных юношей
спустились к крыльцу, Хуан закурил на plein soleil,
четырежды громыхнувшем на эспланаде 
с гарцующими арауканами, <> за трибуну,
в шнурованном пончо <> оружейных гирлянд,
долу затянул avant-propos к расправе служкам «монастыря»:
«Птицы, гнусные твари, опорочившие бессмертные
простые формы! растлившие <> Венгрии! добавившие
остроты́ звуку! Углы! Их горы-люди, <> их лестригоны;
наше презрение! наше оным презрение!»;
были опрокинуты котлы, тигли, <> шланги невозможной машины 
— между Тэнгли и Валстромом —
излишне приводить стенограмму молекулярной химии,
оплавливающей графит в жижицу (вакуумные печи,
импульсная плазма, 4500 кельвинов),
в нормальной среде стойкую ~ 0.0001 секунды,
но сцеживаемую в аргонные капсюли
нитроглицериновых таблеток, подмигивающих
в богатых премиксами отрубях, эдаким салютом
радующих клювы куриц. Мальчики ниспустили хлеб.
Перед склёвом корпускул те опробовали их осями
цевок, что преждевременно — и к коллективной досаде
— сгладило линии расхождения их изящных лапок.
Взрыв кур на ранчо! Клише мексиканского боевика!
Деланно бодрый Хуан, проперхиваясь, ощерился
на пришлые до рассудка пледазии, сдрейфовывающие
го, докуда смерчи пуха и перьев тщетно трубили
— всяко к джердапскому Децебалу, 
ублюдку покрыва безымянной горы — Олеары?
— шашками фашиствующего Дрэгана, на италийские деньги
зазвавшего двенадцать ваятелей —
<> поте лица хлебавших цуйку и ракию в лежбищах
синклиналей, надменно мониторировавших
дивизионы роёв алюминиевых пчёл,
дособирающихся в патрон,
а в патроне, как изрёк бы узколобый
культуролог, — фосфоресцирующий Борей,
lonely survivor, вдыхающий костный кокаин,
распаляясь, но за его прищуром — juste она,
полуторамиллиардолетняя, пещеристая Олеара.
В 30-ые, <> отдушину позывам, неврозам Депрессии,
Рузвельтом запущен был Маунт-Рашмор, 
повсеместная рашморизация «естества» была неминуема. 
Аудиторию завлекали рылами полководцев 
и пра-правителей на каждой натурной форме.
Теми же капиталами Тод Браунинг снял 
«Дракулу» (1931), начаты были переговоры
с докомсомольским Каролем-Альфонсо II,
<> неоклассического дакийца, сорокаметрового,
по плечи; тут влез без спроса КД (экс. — К. Библиотекарей),
использовав Дрэгана как подставную утку,
замедлил процесс на семьдесят лет;
в подспудном согласии — требовалась энергия!
— <> электростанцию «Железногвардейские ворота»,
восемьдесят процентов здешней выработки уходило 
на Децебала — и восемьдесят пять процентов 
от всей добычи угля Рура (своих успокоили и закрыли рты
кризисом, нерентабельностью, истощением, экологией, 
расцветом поставок <> Колумбии, России, ЮАР) — 
свищи зрачков линились Дунаю наперерез
из/с трапа канализации, аннексировавшей цельняк
воздуха — хотя... воздух сыскони был канализацией
— в сплошной рябинник, легионы простых различий;
к воротцам Траяна — dissolver 
лабрическую крепость-исходник цепного вала, раскинувшегося
по Болгарии, центральной Румынии, западной Украине,
подступам к Полесью (!), защищающего земли
к северу от Молдовы — с их нехваткой солдат
— и reconstruire святопервичность. (И в 
картуше траяновской табулы табуляции basic 
бахвальства дополнительно золили почвы 
структорами до-алфавита.)
<     >  «озарило». «Лесные боги не едят людей
— мы ошибались — они питаются яблоками 
и лимонами». Под негодование Хуана
я окриком снарядил ребятню шербетликами
пескографии (технология возмездно передаётся хургадским рынком
искусственной памяти); в гулком топоте
они ринулись кабалить нежизнеспособную пыльцу казни,
вмещая в нестекло циветтные гранулы кода, <> для потомков
колбы в реликварий — где, помимо прочего, сквернословили
им же в назидание добаркеровские проклятые инкунабулы.
<><><>
Аньес Варда: «Если вскрыть людей, выткнешь
пейзажи. А если вскрыть меня, объявится пляж».
Хуманогерменевтические лучи, их чернильница! 
Точка унификации всех побережий,
в чьих окрестностях шарились прилитые жабаки
нептунид, рухляди и<>замещённых посидоний,
венчики тростника. Пересёкши ланцетные т-меридианы,
продрыгав пятьсот семьдесят пшесть pas культями
в серости дюн, проаудировали саму незыблемую 
Душу Мира {funded: Rafael Mazarizza,
Moreno Salvatore, Sergio Alsermino etc.}
— доджосеровский луврик с накипью карто-джорнаток:
отроков, заглатывающих кальцоны, как богемец
чернильные груши т<!  >, диверсо-официантов,
ведущих FHSS-конспекты с алиби менюширования;
и пр. и пр. Отбойник, осушение у-литораля до мариновых вади,
отрыгивание кусков виденного в амплитуду, 
впрыск в смладу изъёбанные мышцы ментальных
грабок — трансгрессия в пипетатор кракелированного 
известнякового плафона фуры (формально — тралированного грузовика)
Pegaso Z-206.8T (она же — апроприированная 
и дерихтованая Клубом Доброжелателей Alfonso-Suiza),
булимически хрямзающей хроносенные моховины
в отбойничном стойле негде в Мезоамерике 
(буйки бидонов маслёнок)
(погран. пункт для дружественных автобусиков «Флота Боливиа»,
по воле Гиппербона рейсирующих пилигримажи Никарагуа — Митре
в такое раннее время, что это и не время вовсе
— с невременным махатинским морозцем),
<и оттуда, кванто-стопом —
к Сан-Себастьяну, Аргентина — кузнице перековки стрел мятежа>;
где катушки гравийных бобин стробировали фликеры
дачий — куроченные бюсты Альфонсо по обочинам 
— как кенотафы за упокой погибших в автоавариях 
— грелись, тумача траволаторное полотно.
И заряжая дождь (тесьму агеографизированных
портуланов той тверди, чьи ланцетные 
румбы рассеивались в липучки дебрисов инскрипций,
штурмуемые нелипнущими комарами, 
пережужживающими клички портов —
в длящемся прагмоле субъекта стратифицируемых 
на таксоны «History» и «Synchronicity» —
с их мелододвойчатками перепевок пра-текста: 
«Angels With Dirty Faces» и «Manic Street Preachers»;
«The Healing Touch Of Tambura» и «The Inexperienced
Spiral Traveller, From The Bosom of Hell Was Born 
The Son Of Death»), будящий вурдалачии светофоров
— со скотчем на дозволяющем и упреждающем 
деленьях, — нахально хореографирующих,
залезающих в око визира; хотелось бы вставить
в истому затора побольше досужих россказней,
но кадр целиком заволокли докучливые красные стробоскопы, увы.

Во многих местах есть отели Bellevue — или же Bella Vista,
но, хоть в Ушуайе мы и остановились в Campo Reversiore,
побитом мотыгой пчельнике, копии с бедного 
неаполитанского «народного дома», 
вид отсюда можно назвать прекрасным.
На отделанной терракотой террасе, растрачивая
в салфетки кривули срезов, целясь бушпритом осколка <     >
в лиственничные простенки — работа Хуана, —
тонким слоем пришпиленные к каляфатам,
как лиственнично было сиденье аскетичной скамьи
в муниципальном стокгольмском парке, 
S-образные ручки, 65 см в высоту, наклон спинки 2°,
тем жарким июлем, когда Непогрешимая в паузах между
St. Louis Dispatch:
«Полемика Шекспира и Бэкона проста по сравнению с <>
10-летней белой девочкой <...>
Он надеялся увидеть вас живых <...>
пленник рукописи был очень жив, 
но лежал на синей траве патлена IV века,
когда <> гибкого сечения в определённых конечностях <...>
Фрэнк Суиннертон? Дейзи Эшфорд <...>
Суиннертон — это я <...>
“люди в горах, где светит самогон” <...>
обвиняемый неоднократно отрицал углы <...>
сторонник битионизма <...>
сочетание напористости и новаторства <...>
Планы маловероятны, но левизна <...>
Не такой уж большой человек. Шлёпнул по очереди <...>
Толпа разбежалась <...>
английская решётка <...>
да, игра похожа на игру в куклы» —
надиктовывала мне предварительный 
набросок этого текста.
Простенки, ослепляемые тушённой об запястье
старого Элиаса Бороудейла сигаретой, 
Элиаса, варящего в жиру —
идиотски ранний закат — не канал Бигл,
но Неаполитанский залив с его Жильбером Клавелем
в фабричной каске и в производственном монтаже 
встряхов. Тросы, реи слюны Хуана, на голубом глазу
возмущающегося: «Где Щеглов?», отлично зная,
что он в Saint-Anne, <       > эдиктом А22.
Клавелевский ассистент-нарезчик такелажирует 
через бушприт «атомы праха» спрессованного экрит-графита
внутрь клавелевского динамита, подрывающего
(Жильбер разъезжает на Ford V-8 Tudor)
все сарацинские torri: Fossa della Pàpara,
Punta San Lorenzo, Torre di Capo Corbe,
di Capo di Massa, a Guardiola di Punta Scutolo,
Scassata, Bassano, Octava, Di Santa Maria del Faro,
Bassa, della Gaveta, in via del Catello,
di Santa Chiara, di don Pedro de Toledo,
Crapolla, Recommone, Cantone, Montalto и,
замыкая круг, Minerva.
Двойники слизали пустые слова и были приняты 
за смолу наполненным <>. 
Обесстраивание Мизена, оклоизирование, рубцевание 
пород <     >, внедрение прессы, переменчивой, 
как пресса периода Второй империи, о-ние коменданта:
«Покарать!», запечатки, <заме>, нних лестниц, 
дети, взверчиваясь, спотыкались, карнавальным 
круизом мы двинули из Патагонии в Мельбурн.

Должно быть, я рассчитывал на заурядный кукурузник,
но нет, придурочная тотальность, которой
я-прислуживал всю эту фабулу, вцедила
подобье самолёта из тюбика зубной пасты
развитием прогрессии в чашечку бежа
на мушке у флатиронов Серрании-де-Орнокаль
— санитарный рейд — остров Бристол, Южные Сандвичевы
— те птицы, что часто гакали здесь 
(как то: глупыши и бакланы)
и засоряли вполне приличный нагорный кафе
с обледенелым настилом обледенелых тел
первооткрывателей, энграммическим выхлопом
кофе по-словацки, — укрылись в прочем архипелаге 
(как то: о-в Монтагю или Туле)
— «ибо» «scattered with no energy»,
прицокнул (цок-цок) оленёнок,
отельный коньковый полоз со склонным сиропом 
— давление склонности к самовредительству
— крабьими кусачками я распорол марево рабицы,
выполненной в характерном для многотиражных
подписных альбомов стран социалистического блока
в семидесятые годы стиле; и вышел к Венте Кампанье,
довершив, соответственно, анабасис.
Частоколы пингвинов — до невозможности романтичный 
фундамент, — из прежней компании остался 
в гордой исключительности Борей, глядящий
сурово на лысую вырубку в том, что <>
не является средним между Мартелло и Мажино
— девулканизированный Хавфрюэн Пик.
На пятой мимической кружке копи лювак
я расслабил люверсы той занавески, что отделяла
меня от природы вещей; та спала,
люверсы просто синхронизировались
с сетчаткой видения и мягко взялись рассасываться;
корабль — лайнер Carnival Cruise — на горизонте 
— напоминавший издали HMS Protector —
жестянку одной из дочерних наших организаций
— впервые разведавший этот форпост вскоре после
обещавшего столь много и провалившегося 
столь громко исландского
приключения. (Лёд трескается от
множественного наложения линий-линий-линий-
линий-линий-линий-линий-линий-линий-линий-линий 
до-напряжения; с тресканьем наступает как бы весна.)
По фасаду <призрачного спа-комплекса с вертолётной
площадкой> 
— <нет, это, наверное, консульство!> —
вышвырнули гулять ISO 8601;
я предпочёл перейти на противолежащую 
часть острова — 
я сказал экипажу, что мне нужно пи-<? >,
но факт в том, что лакированная шкатулка,
которую я нервно, нервно, нервно перебирал
в руках, — сотворённая тем японским мастером
с труднопроизносимым именем, которое
сейчас мне выдумывать лень — либо (в течение 
перелазов через не-ущелья-но) (карабканий 
по уступам вендинговых автоматов,
битком нагруженных Хуаном и Ко 
сувенирными печеньями «Chrono Pie»)
отключал во внутренний
кармашек моего греческого сюртука, — 
желала своих батарей, батареек 
— ради которых мы израсходовали шесть
годовых бюджетов — допустим, Боливии,
где и происходила львиная часть трудов,
с-но, выманив их у м-нных министерств обороны
— через чересполосицу в-ких офшоров 
члены Клуба перегнали их — как представлялось,
сюда, на деле же посылка застряла в 
каком-то из севернейших почтовых отделений
Австралии — на острове Боигу 
— или на острове Четверг, названном так в честь 
одного из персонажей знаменитого романа Гилберта К. Ч.
— кратче: Гилберта, —
где, кстати, многие п-жи похожи на п-жей
этого текста, т.к там обнаруживается, что они не те,
кем казались, — ou bien
посылка затерялась на севере материка — мыс Йорк?
— названный так в честь города, где мы разыграли 
большую пьесу, увековеченного затем одним писакой,
в точности за некоторую валюту повторившего 
н-ые типографские тонкости н-го печатника Анти-Баркера,
— города, перекинутого позже через Атлантику 
— впрочем, тут н-ка н-вует к-то парадокс; 
и батареечки бьются о стенки к-на г-то
на самом юге Австралии: Тасмания?

Подложный, отличный от настоящего;
из фанеры, выкрашенной под тюбик 
конкурирующего бренда, самолёт притопал
с востока; шаттлировав гвоздодёр и 
групповой фотопортрет с его больничным 
внешним пространством: моя семья, давнее прошлое;
трое выморенных детей, на фоне — несгораемые шкафы;
отец на табурете так ослепителен, что кажется, будто
он стоит на головах двух крайних, его
пальцы средней длины треплют макушку среднего 
(меня), манипулируя лузами глаз, как шаром для 
боулинга, <бедекер> хомуты фамильного бедекера,
ученически топорщащегося из пальто, захолустный
бельведер, колониальная <>, <> школа, 
папин попугай в вольере, треплющемся по ночам,
проминаемом словом «not», прибрежные патрули
на ладьях, занозы причёсок; 
Истина: <> решили эксплуатировать мою ностальгию,
прищученные преференциальной кооптацией,
promissio honorum, инвеститурами, они
возгрели тяжкой страдою accelera-movementron Вирильо,
телеметрировали пакеты на MEO-шные
силикатные спутники пресуществления 
изнанки форм, герсировавшие растр;
intelligentia, схватываемая извне,
конституируемая отношениями 信息载体,
при погружении медиума в дрязг межеума
схлынывала в туман межнатурфактья, гарантируя
количественную произвольность забывания
и качественную произвольность мифа
— для всех всесигнальных детекторов
— Клавель, отгремев Институт на флегреях и латтариях,
кайфовал от того, как он размыкает (в т. ч.) и архитектуру, 
эти подонки же, перетряхивая пастерии, месили
аэрозолями структоров грязные, гистозные 
плоскости с затушёванными ординалами ординат
— следовало бы быть начеку! —
ностальгию по энкойметическим эпидавриям,
аккультурированным в традиционные для Кампобассо ангиции,
< > рустикальном подворье, трёхъярусная система катакомб,
стягивающая луния с апертуры криницы 
в жерло спальни, с её черпаками 
и койровыми, отлягивающими бормотание пишмашинки,
панелями, жокейные панегирики равнодушной дочери,
чьё лицо, ускользающее в жаккард, вельвет — акутекстиль —
эзглянками, полиролями anulus astronomicus, локтями 
диспенсировалось как Марии-Терезино;
♪ At least the Indian gods were actual stones, not like ours;
земляножабный поп-фильтр, елееный пенис штатива,
стоматооплётка уздечки подпевали;
максвеллианские мама-папа разводили быстредленные
гондвандиды, функцию от единства своеобразий 
разводов галогенидов на плате скотчлайта,
сегментированной PCB-trenches ритрозиносной фасоли
— вечнота политизированных, провластных форм,
взуживающихся в перцепцию, ты хихикаешь, 
изолированных от подоболочья — мама-папа одобрили
— ага! — мама-папа одобрили! — фаллосы каруселей-стоек
с формами, ярмарочных каруселей с формами, 
мётел с формами, glittering раб, ты, оттенённый
в тристрир, плаканно мыкался, раёчник,
поколе зрение рассеянно люфтовало по венозному,
в лубросекрете, стволу штатива — и поколе
доброволки из партизанской Женской Самозащиты
береттами инвентаризировали отары баранов 
(с сопутствующей грамматизацией рогового неравенства),
ютясь в гариге на извивах серпантина у каньона Ла Гуда,
— ах, каков гондвандид! —
ссадины лампионов, подтачивающие суставы с тягучею
времяёмкостью, до поры легитимирующие мою спячку;
ностальгию по возможности нечеловеческого цвечения!
Лампионы, тории, хуанидовский уполномоченный
в треуголке с прикокарженным колеоптеорлом,
квартированный в Ангулеме с ротами 
сиамок-краниопагов, антемяучащих ко-ртобочиями, 
докладство внучке Альфонсо (под сенью колонны
Той Самой): артист-бук руин, пудреные слайды оверлея
бабликов, заслон погромищ бальнеологическими 
ривьерами её опыта — рокайльные высадки,
неразличимый архаикоэтос их партеров, рокариев,
нежный мускус уколов, конфетная мята — ходатай
выбил ретур номинально самостоятельной периодики,
унавоженной тринакриями дохлых мустангов,
штемпелями —  viz. гербованными факсимильными 
офортиками под Фрагонара.
Браво. Ещё накануне ластившиеся к «рев.идее»,
бравировавшие версиками из Днубитны,
днесь отступники всучили мне гвоздодёр: «Обезглазься,
сплиттер импульсов финансовых доменов,
уютно облигатировавших отсэгги, к-ые ты санировал,
де-факто венчурировал — акуластый клюквот, 
присягнувший Реставрированной Конституции:
сплиттер выдаст тебе барские сенестопатии,
liés à l’Imaginaire, альтернативу зрению».
Произведение, не утвердившее свою негативность;
self-sensoring отринувшим монастырь служкой,
как монтировкой скрэмблящим голограммы, защёлки
рундучка, бабочкой распахнувшиеся оркестральные 
помосты шатающихся лилипутов, 
карамельными посохами-ключами взывающих и искрящих
voûte всех читаных арок жудецов, воеводств, кантонов;
тромбоны, тубы, сейсмика Метастазио, здесь, сейчас, 
плесканья, молебны, стачка островной 
гидравлики — торф-туф — пенье; Вестовой 
Непогрешимой, винглеты втёсываются в фибер мозговой страчателлы,
teenage дочь Селениды прибавила фету из 
ближайшего супермаркета; air-drop, тубусы,
в них фольга, ломти багета, сопла, высокая турбулентность,
гренки, высокая турбулентность, я обрабатываю
имитатором глотки их до тонера, выключены ферментация,
коррозия протеиновых графит-катодов, графит-анодов;
дозатор-картридж на 100%, обручи форм,
Хуан (тубам): «Заводи секстет! Зовите друзей! Гип-гип!»,
(мне): «В утиль твой хлебный реактор-бункер!
Аннигиляция на наших условиях!
Чей коллайдер форм круче?», вжал мне в затылок 
halo-strap, к слезяшкам — экран GPS-приёмника Garmin Street Pilot,
прогрузилась семиотическая паутина тектоники
с мигалками насильственных сдвигов:
сначала ослоновевшими ступнями потоптались по перешейку,
отсоединив полигон, детонировали
два триллиона мегатонн равномерно засоленных
по поясу шельфа термосов;
солончаки Сальинас-Грандес, как и топи
Эстерос-дель-Ибера, стремглав озоарились; dis 
adieu à Ориноко, adieu aux rainforests, adieu au плато Гвианы
с укоризной осталин шапок Сьерра-де-Парима и 
Серра-Тумукумаки; коллапс Пантанала, отчал Анд,
Серра-ду-Мар — фьорды лишения вместо гор 
— спазмы — они губят Её мантию! —
синнингии Кампус-Жерайс стали эхинодорусом
— разрывы аневризм эстуариев — Нью-Роколлы
Педра-Пинтада, вигони и кагуары мрут в турбидитах,
депрессивных корытах близ Солимойнса и Тапажоса,
новохаббардизация новоогненных протуберанцев
Исла-Гранде, нефлаги, невозможность форм флага,
самооскопляющее второе движение Рейдемейстера
нептуновых кос Сержипи и Дель-Фуего
— мановением длани Хуана к моим галиотисам припали 
небесные контагиозные амбушюры — 
изостатическая истерика родимой Земли! —
они доконают всю её географию! — 
пора было применить пандорин короб:
интерфейс RoboBurger, клешни, сенсорные кнопки,
закваска, гостия, кунжут эпизодов, comme on dit,
après la finitude, прообраз: троечный фильм Гая Мэддина 
«Слухи» (2024), но пафоснее, не пресный G7,
целинный резвенький ООН!
В недра первоначально стерильного open-air конференц-лэнда
— не Данкероде, скорее Белгравия + департамент Юра,
после Кристофера Рена,
стекались шеренги репрезентантов стран UN,
развесивших послиные уши, под ручку со своими
президентами, премьер-министрами, соправителями, 
султанами, эмирами, генерал-губернаторами 
— 193 флага + делегат понтифика + представители 
частично признанных территорий — 
флаги Южной Америки волею «Обсуждаемого Бедствия»
таскали теневые донные удильщики со штандартными эсками.
Многочасовой саммит в тенистой беседке. Вереск.
Составление общих формуляров, постановлений 
и деклараций. Для вящего воодушевления пили сельтерскую,
обескровленную клико; никто всё равно не сознавал,
какова обстановка, монбланами ковыряли в подшивках
шпигеля или L’Obs, жмякали ими кожеедов,
канадец — как в оригинале — флиртовал с немкой
— или с англичанкой, не помню, —
большинство дремало на хладных лужайках,
им не нашлось места в этой юдоли фраз типа:
«Если подужаться, можно жить и без воздуха»,
«Они отняли наш воздух, но не отнимут наш дух!»,
гладких комбинаций, взрезавших темень 
(солнце заклали <> мешки носковины напускных добронравий,
дезертировавших с язвенных харь,
молящих к зарастанию новым-старым орнаментом),
откликавшуюся неправильной перспективой 
звука ответок типа: «brûlant», «sanglant», «brisée»,
реверберирующих с затуханием при 
вспарывании внутренностей статистов —
мёртвым обсерватором — Матильда: «Устроим 
тебе заслуженное зрелище» —
я прикорнул в углу отсечённой зоны локальной метрики
— Матильда: «Почти всё. Реликт их возни. 
Глиссандо белизны страчателлы по свалочному
и сволочному скейт-парку. Их приварят к земле
и переварят. Их отфильтруют. И запустят копирование,
которого ты искал»; pendant que Матильда лузгала
безопасные для неё семечки, склабясь на
«крохотных, деградировавших королей»,
к-ми «благодаря тебе мы помыкаем», «пигмеев 
— нет — я видела пигмеев. Они — Короли», я как мог 
не давался догадке <> на основе консервативной 
риторики <> фальши.
На коптильню (политиканы разулись) заглянули 
долорды Гровеноры, братья а-Адамы и небароны
фон Р. в панцирных хитонах, с бичами ороговелых 
за мел и т. д.; но отживающих цилий,
с фаркопом изолоновых маскарадных крыльев 
эринний за мантичьем, лупцуя почтенный сброд, 
они погнали его босиком по терниям вскоряченных 
доломитов, орестею загородили шурфы — 
француз сверился со сценарием — 
«бронзовый век? торфяные мумии? bog men?
ну и ужас! эта инаковость!» —
албанка сказала: «там светофоры!» — и отшатнулась 
— <> переоподились юрские изоподы
аномальной — 1,9 м — величины, 
разожравшиеся на жертвах истории, 
<> нефтяные потёки, но некому было воткнуть 
веху, президента <      ии> раскусили мандибулами;
и в хитиношке <> Communio с двоюродной бабушкой
и Героями Героики. Прочь! К эху! К provocateur-мотылю
из «crier» и «hurler», к грибницам над Алжирами 
и Камбоджами, к жестокому мщению 
за, под фиктивными казус белли, прокси и пр.; 
чадско-ливийские войны, инвазии в ЦАР, ДР Конго;
оккупацию уранидов, деоклоизацию; к выволочке, к элитоциду.
Сгущенье континуума в Ростренен.
У въездных ворот маячили три ретабло 
<> доампирной коллегиальной церкви: 
петух Петра из отвзрывков араукан,
св. Ив Перрена, покровитель тех, кому начхать
на эдикты, св. Маргарита, узревшая экстенсию
без субъекта, оттого допытанная до скелетной
горгонизации, св. Екатерина, всё житие сжигавшая 
книжули и подарившая их МАЛОАЗИЙСКОМУ МЕЧУ,
вплоть до Танкреда Тарентского шифонадящему
прозелитов по всему энеполю, замурованному ноне в Тигеллиде.
Головные фурункулы костяшек логики власти
просили нисхождения — лики отстали от вотивок,
маскаронами пристали к молельщикам
— те на темпуру прозрели «ничто», графы
с безномными реперами; вежливая атаксия —
вывод хмурого голоса — может, то шуршали дугласии?
— «suicidez-vous et aimez vos amies»,
язвительное двугласие берклирощеных 
интеллектуалов из страны-южнее-Сахары:
«но нет консенсуса в пресуппозициях!» 
— «что ж, наслаждайся консенсусом!»
— и ими заделали creux в
47-километровое УЩЕЛЬЕ на месте побережья Словении;
— «ладно, мы смиримся с осадком в нас»
— опять забрюзжали дипломатический моцион:
они не прияли в нутро «мудрость», но
ядрышки <> отшелушили и откалибровали
в ультрафильтрации — без их ведома;
скорлупу развеяли в ничевойные акротерии.
Фонтан Notre-Dame-du-Roncier — инициационный
миллиарий, правые патерналисты
задавались вопросом: «преданности чему?»,
те, кто поумнее: «преданности чем?»;
из гераней Chemin de Campostal подсказкой
выпрянул Alain Le Maire, штатный садовник и огородник,
agent des espaces verts, наряженный муниципалий,
(клон, подлинник ещё l’année dernière валидировал 
вездесущий завет «suicidez-vous», поддавшись 
ему на газоне дома №16 по тому же Chemin de Campostal,
звякнув для затравки в 112: его подверженная 
мистицизму жена неделей ранее растворилась 
в невоздухе, стащив пегий Citroën C1, она
напролёт челночила Canal de Nantes à Brest,
от А до Б, репетируя Canal, где блики знаков?;
когда блины по воде? гостиеприимство;
стать водой; запыхавшиеся помпьеры транквилизировали 
этот её потусторонний аффект, но 
муж, отчаявшись, автолизировался тоскливо 
в условных вратах дома № 16),
шмякнувшись в гондолу,
поманил нашу дичь — в результате деформации грунтов
Кербесконт разлиновали амьенские ортилонажи
— по ходу венецианской гребли 
все пялились неприязненно на пылкие свёклы, 
интердитные индикаторы корнеплодов —
в канавных трелях Алена подстерегали аталантки 
супруги — похуй на знаки, репетиции — дебалластироваться,
де <> недоумков (парижан?) полюбезничать с Ней, блиндиной,
чьё эхо царапает кремний; фулл ликвид-безвиз 
(он зомби с импринтом, скореллированным
с былым верованием). Лето в заоткровении:
hidden loading sequence, commodius vicus,
репродуктор: «Кондиционеры в своём преуспели,
— Casio-метроном — and now постинфляционный нагрев; 
пока вы тупили с аниматором на неводных аттракционах,
мы подняли L на порядково > 0.0000000001,
сфалерировали ВСЕ барионы, депортировали
лептоны из фермионов в скаляр лептоля 
(температурный триггер, скорректированные Афлек-Дайн, Юкава),
выгодная дифференциация на Q-солитоны, экстоны»;
экситоны, вдогонку спинящие в дырках мозгов студиозов;
репродуктор: «трактуйте последующее как популяризацию
этих Запутанных Происшествий, как научпоп;
перифраз отнюдь не буквален»;
экспортировали каре из десятков пикапов Toyota Hilux 
(на сворованном пропане) — как в Дебританию давеча экспортировали 
готику лужёными гаргульями желобыльев —
с мобильными илососами, илокачками в кузовах
— гидрант mundial sterco, бушеллионов сусечных запасов
амба-латрин, privadi, hudo, корточных cesso alla turca,
ханивэгонов, жит-лаваторий, skyloo
— рефлекторное опорожнение психосомтенезмантов, 
vacui post defecationem, чириканье: «мы исцелились!
демократия выдержала осаду!» —
их мечты помянули шайзеверкным меланжем 
из кофе-боц со стрептомицетной пенкой,
рекультивирующим оперативный чанк 
айс-томболо распакового льда —
коалесцентной перемычки от Южной Георгии до Caird Coast,
<и оттуда — до Георга V>; торосы фитомелиорируются
в песхаммоки лентуями, перегноем, гельмикомпостом,
песхаммоки-аренарии с фоссилиями 
UN-кактусов (детки-ходжкины, аксилдраже семечек маниоки);
Великий Лес шебуршарит стилками, океан говна 
аккрецирует наш оазис.
Ещё шарах; отмашка.
Роботы-грейдеры <> заровень «лагеря», роботы-экскаваторы
ингумировали в резервуар весь фиатный фуфел,
конгрегиэкстрадированных политиков инкрементировали на кружок,
симультанно скарябанный ватагами вилочных долли,
приишачившими шлакокирпич и шлакоситалл,
доведённые до ума (дворец в 500000 м², 
величавшийся по вышней санкции и т. д. скромным альпийским шале)
by exponential tower cranes; 
тут экспортировали и меня — как в Дебританию
давеча экспортировали готику лужёными гаргульями
желобыльев — инавгурация, red carpet, ribbon-cutting,
клятва — я Победитель! — клятва типа: «Да, 
я буду понедельник — и вторник — и среду 
наблюдать за Сплетениями, Сплетениями-Сплетениями,
иначе упустившими бы себя, расплётшимися в языке».
Ревизия: шейдер-румы, транзисторы, стаффаж экс-стажёров
Объединённых Альфонсий, квислингов, на 
туменах глянцевых Kerama Marazzi BUONGIORNO, 
сосредоточенных на потёмкисранье и козыряющих;
дромос, я ковыляю, 
бидермейетерьер, миниатюра Ж. Ланглуа:
метисный терьер в хлеву кокнул мышь и сам окочурился,
оба болванками плюхают меня на 
парчовые дивандеки, венской ланью я скувырнулся 
на данхаузер вишневого шпона, филёнко-
-интарсия: сатир вручает Победителю потир сна;
сеанс коммутации с ратушей, её six-o’clock ардуазовыми пятаками, 
cadran démonté, тиннито-парейдолируемыми
в куранты Сент-Мэриз-Барнс; задев треморёным
мизинцем консоль In-Flight Entertainment, я просветился
обсценной какофонией каков, фартингами диффузоров;
Матильда: «Che frughi? Vieni drieto, e non fiatar,
ch’io ti spezzo! Sta come torre ferma»;
Бьянка (галантнее): «Ancor se’ tu degli sciocchi?»;
вклеймили брейнплант — Easy-to-Read мануал к IFE — 
я сосциллировал на 5° зубчатый потенциометр наклона спинки,
декацировался ламельным диорам-отстойником 
(la монтаньей del Purgatorio) — из Мальпертюи в Малебольджию.
Конвой Malefauni. Soluble solutions.
Алессио Интерминеи в муках и называет тебя Алессио Интерминеи,
линкор водоизмещением в 220 миллионов тонн 
мердоза, мердозные ногти варикозных,
розацейных и куперозных, багровых,
с фиброзно-саркоидозным кашлем оттисков
failed states, hybrid states, азиатских автократий,
благополучных бенилюксов и фенноскандий, всех-всех-всех;
ногти, впившиеся в тефлоновые контейнеры 
фтороантимоновой кислоты и едкого натра,
— микстуры доместоса, обволакивающего
194 больжии, варьируемый от -20 до +20 pH
подводил итог прегрешениям.
Last sight атташе <> Б-ии протемяшил темя Хуана,
бритое, в мятликовом парике, Хуана, как 
это водится, списанного в хитобасириаду жерновами 
своей же революции, отправленного на перевоспитательный 
подвиг foundation sacrifice (им заделали мостовую), 
<...> воочию, как диктатора громадного, колоссального,
необъятного государства дисковыми болгарками
расчленили на калейдоскоп микронных фрагментов,
абсорбируемых скатолом, не тех, что он 
покорял всё правление, но сходных воем,
вытьём, скулежом, какой и в аду — диковинка,
его горло, шея в кашемировом шарфе, не
спасшем от воспаления, старинная челюсть клекотали,
булькали, белки стрекотали, 
отслеживая утраты —> разъяли,
череду руританских ставленников разъяли,
его спортивно-творческих фавориток распяли
(за что? что за справедливо маргинализованная,
но воскрешённая вдруг вина по ассоциации?),
демаркированных стикерами с тетрапаков ябл. сока,
в сумраке озон-аэрационных штолен, капонированных
валами эппл-бэгов, мерами ARI — Air Raid Inducement,
— и да, на лакомые лодыжки мигом съиерихонили
лесные боги, клестуки, их хирургирующие 
локсии гармонично вкомпозировались в кресты как суппеданиум.
Проволочная коммутация — армейские (прото-AUTODIN; 
какой сейчас год?) трансмиттеры (included Speech-To-Text; 
инновативные разработки оклунты) 
телетайпировали куранты и траурный комментарий 
hello-girl — матрасные хлопья принтаутов — 
18:36 — your trial expired — я ступил 
на хорошо просматриваемую плейсхолдерную
respawn area — под ненавязчивый мьюзак:
♪ Fin octobre, début novembre —  
Амманн-Бинкер + TPMS типа гироида из
UHPC (Ultra High Perfomance Coprolite), а-декарт,
шестерни, шиберы: lago di luce —
ламинарии, чомги; мангры; эмбрион 
Беатрибьянки Марии Пиччинино в протоптерном
буфере OLED-планктона, вызревающем трейлеры
афтепатийных фотосетов (с русской подругой) в шоркнутом закутке 
Западного Нью-Беримнёрка; утрешние граффити:
«Alfonso ist tot».
Анабиотические лыжи, Mount Daumalce, Ellsworth,
Мария в банном халате, OLED-SPF;
крауд-сёрфинг по вошкам форм, <> магнаты
с флагами и без пичкают перцепторов эффектами 
новизны, их тоже videt боттомлайн могулзага;
заунывное центуралли, к 2***, уже при режиме 
<>, называющего себя <>, её ремейкируют в цеппелин,
болид или дрон, пиччининодендрон.
• • • • • • • • • • • • • • • • • • •
• • • • • • • • • • • • • • • • • • •
E quinci sien le nostre viste sazie.
Все континенты потопли. Копируются барьерные рифы,
формы, заместившие актинии, НВПшат и комплектуют
винтовками от форм, заместивших акантастеров. 
Культурные, докультурные, посткультурные 
формы с равным сладострастием предают
чистый формогенез. Диплодоковые GoPro,
filmed executions. Лёжа в полукататонии,
<> траве <> века, я понимал: 
по конгломерату меня будут ещё рассуждать о 
невиданной геологии, рецессии 
саморегенерации и самоволке самороспуска иммунитета.
Коммодификация, взаимовливания. Что-то во мне 
вожделело стать частью этого нового 
бесцветного (белый + чёрный + выпаренный красный)
деселбианского рынка. 
За краешком не-окна, в лагуне, ещё читалась,
индентированная, инскрипция личной буквы 
кого-то из убитых, харизматичного популиста.
Кошмар, из которого не проснуться.
Кошмар, из которого не проснуться.
Кошмар, из которого не проснуться.
Ждать января, невменяемо причитая
«каков гондвандид!» или «сделайте меня королём!».

bio