***
Кабошон к северо-западу от Северного креста
ждет кончины в лайковых лапах налетчика,
поскальзывающегося в эту минуту на золоченом
шпиле замка средней руки.
В молочно-розовом горизонтье подрезают друг дружку
на повороте грамматическая связка «que soy» и «avec»,
и названия слов, происходящие от событий.
Львы тем временем оживают и столичная версия водяных
вылезает, тесня грузные кули пожарного инвентаря.
Не укладывающиеся в формы Геккеля летучие мыши, как и
облака,
никак не связанные с испарением углеводородов,
конвоируют нас туда, где
иногда ты еще появляешься. В нашем местном
Схевинингене,
в местной акватории Окленд-Беркли, или же где угодно в
интервале
однодневного конного перехода, похожая то на Лючию Джойс,
то на Сельму Лагерлеф. Вид твой в хорошем смысле
цветной, цветущий,
как Рейкьявик в 17 веке, в котором каждый занят
соответствующим ему простым ремеслом,
и не бывает на небе комет. И вот я, прервав обычное
размышление молча: «Рад, что
на одной из планет нашей галактики существует музей,
музей для других, для меня же –
станция калибровки вроде-бы-компаса», громко жалуюсь
на усиливающийся голод,
предвещая дни, когда придется перейти на одну лишь
картошку. Ты жалуешься на низкие
потолки.
Одобренное австрияком Кольцо, орнаментированное
зловеще для любого извращенного,
стыкованное с проспектом твоего указательного,
направляет мой взгляд на видимость среднего,
далекую от человечных котов, осваивающих верхние слои
города, перестающего быть Стокгольмом к вечеру, в
районе 15-17 линий, равно как и от муравьев,
трассирующих людские празднества в слоях нижних.
Там неотличимые от водорослей кроны, цвета песто ближе
к воде, простокваши – ближе к нам,
знаменующие второе рождение того, что было всегда
уложено под зеленые обложки журналов по
ландшафтному дизайну. И объевшиеся таблеток для
увеселения семьи, которых паромируют к местному
острову Зюльт, каждой дарована узкая
воздухопроводящая трубочка.
***
Возможно, Денвер, стеклянный куб
здания, стеклянный лифт, мозг в пиджаке
вспоминает парк Пратер,
оборонительные <цепочки>
пасек вместо рвов с крокодилами;
от самолетов пар полянного асфальта
в конце июля мрачнел: они могут стрелять et cetera;
спуск дальше реки, разговоры детей: что-то о мозге;
закрыв глаза <представлял> блеклость рекламок, а не
киликийских пиратов, ставших чистыми зрениями на
верхушках глиняного цвета коротких холмов с
подстанциями, к которым нельзя приближаться;
cмотровая площадка выдвигается неаккуратным
карандашным росчерком, расправив кожистые
крылья, он взлетает, стряхивая строительную пыльцу;
«старик» предал Христа как Иоанн Богослов,
но все равно <жил в мире, где даже> говно на ощупь как
телячье сердце.
***
Сент-Огастин.
Стала незамкнутой бижутерией
вроде кольца, полукольца,
{тогда показывала
чистый дым восприятия,
поскальзывающийся мягким
местом на швах кокосового цвета,
но все равно проходящий по этой
трубе (там кто-то бился судорогой
в ванне, как я сейчас), по открытому
в первый раз каналу, где корабли
равно образы и
на торжественной церемонии просто
играли в покер, вяло, надо сказать}.
{Проиграть сценку заново
вряд ли выйдет, объективировавшись,
из чудесного единорога полезла статья}.
Листики ложной пинии (глупо думать –
что пальмы) фражешно отлили только
одно направление
дления молодого лица,
севшего живо-трио
в типичной полуротонде побережного типа,
уравнивающей побережья,
с колоннами, вернувшимися в деревья.
***
Восточноевропейская социалистическая поэзия.
Неединство божка, соответственно, места и времени,
соответственно, всего и вся. Святейший капучинатор
взбеливает небо к вечеру, белый цвет готовится к
пикировке
с использованием нечеловеческого оборудования. Я
думаю:
«Тебе не подошел бы цветочный венок, какие носят
деревенские
девушки». «А что тебе подошло бы – уже не знаю». Утро
начнется
с простейшего поэтического опыта, сравнения жидкостей.
День. Дешевая пастичерия с хорошим обзором на афишу
«Тартюфа».
Галлюцинация с потолком сменилась галлюцинацией с
контрэскарпом
лифа. Соседующему кольскому редколесью (его корням)
теперь недоступны
Тиргартен с Нордзее моей жизни. Ветер выбил со
столика «Я вырос в месте,
где вообще ничего не было. И приложив немало усилий,
сам стал похожим
на это место». Дворницкая метелка уныло кличется с
пресноводными змеями,
созданными не сформированным масскультурой
воображением взрослых.
Поглаживай черепаховый панцирь, сыщик, смотри на месяц, он кровянит.
***
История сект.
В районе Кольмаркта слова
приобретают запах,
пропущенные через кубы перегонки,
вымпельный,
не похожий ни на солнечный,
ни на газовый, ни на пламя свечи,
не опорошенный фолией свет
обижается и уходит,
первый студент крутит антенну
на нижних ярусах
или мастурбирует;
мускулистые южные итальянцы
не дают спуска репортерам на
всем протяжении площади
с ее ровной плиткой приморского города,
в какую одеваются промышленные угодья
за окном, когда сильно скучаешь; часовой мастерской;
местная вышла на телефон. Дальней родственнице:
ты должна встать с постели, если хочешь прожить
еще сколько-то; обычно они умирают спустя
два месяца; я сам выбрался на прогулку по похожей
причине;
ты говоришь о пути из Мурманска, я – о Сибири;
с ее рассветами и туземцами
но – какая разница? путешествуют
только благодаря николаевской железной
дороге; любая железная дорога рано или поздно
становится николаевской;
и на всех (бесчисленных) станциях вдоль нее
собраны бесчисленные ссыльные участники
бесчисленных варшавских восстаний,
жаждущие нашей крови. В результате события
пустыня Мохава опасно приблизилась, фонари
во многих местах заменили переростки-кактусы,
прочие суккуленты;
с лампочного патрона свисает то,
что было неработающим в связи с
техническим отставанием (и всем этим)
космическим лифтом, взмыленным скобкой лучины,
ныне же – один из отростков висячих садов Семирамиды,
растасканных любознательными юннатами; большая
часть
похоронена в толще дачных лужаек совписов; куда худшая
участь постигла пирамиды в Гизе –
сфагнумовые болота парусинки палаток, батуты, шатры,
как будто
рядом играют уебищный уличный фестиваль;
на фоне здания, выглядящего как
немножечко увеличенный сотейник
она разворачивает газету и
клубок, вязание,
взлетает, вибрируя канареечным платьем,
с букетом сурепки в руке;
как сказали бы через два столетия,
старуха мимикрирует под осу, плодя
статичные пчелиные соты, полные ложного динамизма,
неснятые фильмы – шляпная фабрика на цокольном
этаже.
***
Посвящается матери.
Они шли и молились,
мамочка-я-забыл самое главное;
соревнование – кто прокричит дольше,
сидя на одной из тех странных вещей,
в которые превратимся после смерти.
Их хранит город, как мы пейзажи.
Ее рука под нашим одеялом: не залезай сюда
не напоминает уже
о кусках домов отдыха плюс
лягушках, ужасающих лягушках
в пластмассовых чемоданчиках.
Торцы битума, шифер,
маленькие тени-сережки,
нафабренные густо кроны за окном;
руст подрагивает, страшась собственной
экспансии; пустые спортплощадки
слипаются в змейку-конструктор;
здесь тебя примут за волка, но купят еды
и видно, что дальние берега – стены немного
другого цвета.
***
Приземистый дуплекс во французском Абруццо;
кислотные дождики разливаются по лесным массивам
Восточной Франции как галинзога.
Твоя речь, тянущаяся от конфликта к гармонии, либо
наоборот,
почти позабыта.
Язык, предназначенный к описанию движения, опускается
ортогонально,
как на элеваторе Санта-Жушта, в подвзмашье ресниц.
И, видимо, все, что описывал, двигалось косо.
Скоро январь. В прошлый раз снежный кус разительно
отличался
от шмата снега. Значит, божество, кормя скуку, решило
играть поддавки.
Посмотрим, как в этот.
Чем больше слов, тем жарче и теперь
лисы, и, как ни странно, опоссумы спасаются бегством,
периодически
увязая в лужах гудрона.
Мне кажется, ты плывешь на нелодке в черном пиве
реки в сентябре – самом холодном месяце осени,
когда вспоминаешь себя, идущего по дороге, сентябрь
назад, в несравнимо
лучшей кондиции.
Это новая комната, я повесил зачем-то снимок
Мессинского землетрясения рядом
с Косым минаретом в Мосуле, разрушенным боевиками.
Их связь навевает на мысль,
важную, как магазин "PLAYSTATION XBOX NINTENDO" в
городке Тортоли, Сардиния.
Обгоревший автоостов в полутора километрах к востоку от дома
здесь потому, что лет двадцать назад был народный бунт.
***
На острове.
Переставляемое побережье континентальной Турции,
почти серьезный университет с наличествовавшим faculty
of arts,
начавшиеся в ? супермаркета взаимоотношения
(Пекла муку корицы, вроде матери,
и противень жестоко вручал липкость
как свойство воздуху; искусство
апелляции к сумасшедшему расстоянию).
водитель: Как высоко мы
{когда пишу,
любая фигура появляется в -с-а-н-т-и-м-е-т-р-е-
условной единице, с полуовалом}
(Шарики боли обихаживают поляну
в поисках партнера, надеясь спариться.
Линкольна убил актер бродячего цирка,
и пролом его рта меняется, остается фигурой,
мешки его щек, чехлы его щек
заявляются в сон. Колесо обозрения не за горами,
здесь есть карта, свобода двигаться, две-три точки
относительной высоты; левая кисть
расслаблена, когда говоришь о родине, я повторяю:
«человек жил в Cиних горах человек жил в Cиних горах
человек жил в Cиних горах»).
ссора
описание болезни
с акцентом в мебель, например
камин и люлька;
поворот – так и не так;
и на таблице графия развалин.
***
Queen Anne
«Smoking incessantly»,
тушить свисающую
сухую ленту коры
тела — тоже топливо —
об консольную балку балкона.
Изогнуться ремнем и душить
им живые звезды —
ночной гость наоборот;
о котором они побоятся
рассказывать родителю.
Вот освинцованное окно
со льдом залива в нем;
вскопайте мульчу памяти,
тащите меня по нему в обе стороны
— к испачканной киселем душевой,
в которой плавает лебедь,
и к ковыльным полям. Звезды плачут.
Дождь вспарывает потолочный витраж
и мускулы жгутся ему в ответ,
как будто можно спрятаться в другом месте.
***
«Выход есть» –
говорит штрейкбрехер,
подвиливая брылами;
мы протискиваемся
в «длинное, узкое»
вдоль
канделябров горелок Бунзена,
необарочной безделушки
деревянной модели Тревитика,
сопровождаемые
подтопленным как подвал
рафинадом сердца,
дешевым органом;
выходим на Five Fields,
времен еще до установки
фонтана имени пра-правителя,
значится – в никогда;
где жесткие пятачки
травы, что торчит из земли
как волос из тератомы,
созданы для коленок,
и ветерок расшвыривает мимо рожи
толевые рулоны.
О, сосисочник, ты пульнул мне
свежей горчицей прямо
в проводящие пути между нейронами,
но все же остался там, где народные сказки.
Здесь от тебя ничего. И слава богам!
«Стрекочут» в камышах гидролептики.
Свиристели уже появились.
Но пора и домойки,
в помещение под старину,
смазанную уже минут как пять,
с расшатанной медной кроватью.
Обычный вечер. Но что-то не так;
пока растекается сливками по руке
мяч-антистресс,
приходится повторять
как в детстве: «водород, гелий, литий...»,
но безрезультатно, разве только
медленно пропадает комната,
т. е. способы компоновки ваз и книг,
да глаза укатываются в желудок.
***
Халланд.
(Единственная область, где
<…и> не остановились).
Белый цвет по такой цене,
как если б его раздавали даром,
(об)лепляет тисовые деревья
(Taxus Baccata) — их в Швеции,
вообще-то, немного, —
(об)лепленные уже Александром Поупом.
Им не пережить эту зиму.
На мысе — 20 километров на юг —
тюдоровское место съемки одной мелодрамы.
(Ему пора в Гетеборг), садовник в очках,
<будто муляжной, отступающей от головы> прическе и малиновой
(малина часто растет на кладбищах,
но есть ее в этих случаях не стоит) куртке
(об)матывает стволы стальной и гнилой
(вообще — никакой, описывать незачем)
перфолентой, соскребывая окалину
трофейным ножичком.
Наблюдатель достраивает фанатизм
в его глазах, зажмуренных до предела.
Возникают желания: сожрать могильник,
выдохнуть бисерные колечки, вдохнуть
жирно-сливочный труп молочника.
Несмотря на то, что посредством чужих языков тисы, скажем, у кельтов, связывались с умершими,
здешние корни (об)хватывают только
черепа <приватизированных коллективных> мыслей,
что тянутся к <…> вантовыми мостами,
отличающимися живописностью.
Единственная область, где <…и>
не остановились, ни пополнить ресурсы
для дальнейших полетов, ни придумать препятствия.
Не впечатлил их вид.
Снег падает на стол для фарцы.
Из пустодверья конюшни повеяло
выбившей пыль силой,
которую на себя не примерить.
И юркий взгляд из дышащих стекол
резервных отверстий (об)терханного
гусиного чучела, полипом вжавшегося
в тисовую кораллину, набирает в лукошко
две луны и три солнца;
с поперечных дорожек
на подсветленные червленные полянки
на месте вывороченных валунов
ступают пахнущие раскаленным куренем
и спермой люди,
разменявшие ярость на прорези
в семейных «балдахинах»;
набирает в лукошко в том
числе и идущую среди прочих
миниатюрную копию себя самого.
То, что однажды могло стать
туристически привлекательным лесом,
станет, стараниями «строителей», ареной.
Двойничок, как и все, тащит
слябы, будущие здесь вместо аудиторных скамей, к коим, когда реализуется
(тоже ускакавшее в будущее)
чувство окруженности (с трех сторон)
горами, прииндевеют задницы зрителей,
лиценциатов академии Никакущей.
Тогда и бунтующие крестьяне
осознают, что за ними стоит прототип —
настоящие европейские крестьяне.
Конный дозорный сверху
сошел с ума
и лишился терпения.
Его список переполнен
еще большим количеством
подобных дурацких вещей,
но иногда он пустеет, вот как сейчас,
когда он перекручивает шпору
растрескавшимся древком,
и с неба льются монеты —
или как по-другому назвать снежинки с картинками,
сделанные, чтоб люди разглядывали?;
нам, тем не менее, их не прочесть,
сносимые ветром в разнородные
благотворительные учреждения,
к детям, не могущим
позволить белый цвет
даже по такой смешной цене.
***
Согнали < нных> аналитиков
к безвестному {центру} на востоке;
пока {кряква с герба} в кочевье,
(они составляли)
таблицы выпаривания цветов
последнего города.
{Поглощая} армейский
концентрированный кофе,
они еще могли позволить себе
задумываться, из чьей памяти.
Оплачиваемая по инерции
{работа} {перемежалась}
(сокрытием улик)
коллективными кинопоказами:
двое в обнимку падают с небоскреба,
как вагоны по рельсам;
ближе к ночи снилась цементная крышка авто; формы для выпечки родом из того мира,
с уродливыми идеальными сущностями.
Холодало, {внештатник} {шерстил} огоньками <один луч {солнца} сломан>
в цвета слабого холода ложной муфте
{канадского} производства и варежках,
по ящикам,
ему не нужно было закрывать глаза,
чтобы увидеть горелые кубы «соли».
Для нас построили {камуфляж}— { } домов: гончарная мастерская, псевдошумерская
[пивная], <…>, но окаменелости умирающих здесь
продолжали называть в честь случайных
природных явлений.
Одно дерево, одна садовая
скульптура; даже маркер
неправдоподобия четче {чем}
общей спальни. Их пальцы били с той стороны в {процарапанное ногтями}.
Командный штаб.
Полуземлянка, поделенная на
две неравные части длинной { };
он проецировал <>
на графленный фон желудочно-персикового;
развивая моторику трехлетних небесных рук, наезжала бронемашина.
***
Сиднейская опера.
То, что ему разрешили увидеть, не было представлением.
Опаловый, медный, синий
сразу, как только возникли,
означали не свежесть, а нейтральность.
Его даже не пропустили внутрь.
Поставили выжженные тумбы
с частью отнятой, как отнимает часть
деревьев и воздуха летучая мышка с клыками,
и натянули расползающийся по волоску <…>,
по левую руку расположились
местные шутники,
женщина и мужчина,
у обоих нет лица, если считать лицом
его встречающийся повседневно вид,
почти что все физиогномические признаки
уступили место размякшим, влажным, очень белым
клочьям гипса,
остались, однако, ветки отдельных черт,
как воображаемая средняя линия щеки <…>,
проросшая жирной тушевой полосой,
такие же полосы ртов изгибались;
в общем, наверное, они любили балы
или писали стихи.
«Почти четыреста лет назад он перепутал остров и холм.
<…> тоже скучал по той флоре.
Теперь история выглядит так, как будто
<…> потерпел кораблекрушение и вынужден был строить форт,
но я верю, он
повторял третьестепенный греческий храм <…> холме,
перепутав пролив и дорожку к
известняковой задней толще авто.
Имитировать то, что видел за океаном
его, как и меня, заставляли эти <…>,
эти штуки, эти вещи на крыше,
рассчитанные на неизвестно какое отношение к небу, к птицам,
направленные то ли в одну,
то ли сразу во все стороны.
Они центрированы вокруг вертящегося дискотечного шара из пустотных мозаик,
отталкивающего их, тогда они
кажутся для глаз моих, в которых плещется чернота,
двутавровыми балками,
выкалывающими лицо за следующим поворотом;
и вонзаются в очередную точку Сиднея, чтобы я строил.
На вакации я иду по старейшим домам,
минуя Ферму Элизабет,
Дом Аддингтона, церковь Эбинейзера
и розовый коттедж;
нанизываю выродившиеся цвета на щупальца цвета газетной бумаги,
но не рискую
обрезываться об
глянцевые ребра
фотографии,
содержание которой
уже известно».
То, что ему показали, не было представлением,
но было преступлением,
думает он, прислонив переносицу
и нижнюю часть лба к морковно-черным кругам,
представляя сжатые тиски клевера
там, где взгляд скользит мимо теплого пола.
***
Language-village.
Общественный транспорт ходил и в «сказках»
доски, с них вы
миновали Ее в спальном мешке,
чтобы
< > выйти на покатый < >, паутины, уровни
запах бензина, конкретнее — бензобак;
ты не умел управлять, и оно первого типа развешивало тоннели.
Теперь о том, что все это время связывало вас,
било слабой силой не в пол, а в дополнительный дымоотвод,
о чем жившие долго говорили с провинциальной эмоцией полустыда
на < > проявлений: рвано двигающийся металл, пустая, словно
внутренняя сторона, складка футляра
Они сводили это к
и доносилось цитатой цитаты
Они сводили это к
небрежной, изжившей себя, себе не верившей жалобе
на количественно малый реальный эффект,
гревший, дававший вам дополнительные мелкие выгоды.
Наравне с красным женским бельем под капотом,
подражавшим тряпке, пропитанной двигателем,
Она привозила туда и его,
похожего на правительственные документы,
и буква О, процарапанная отогнутым от стола,
играла новым шрифтом и блеском осеннего воздуха, а также вами.
Это новый пригорок, и дом вдали, сохраненный в том виде,
в котором он интересен, тобой; сухостой, бурелом;
ржавчина за-построек будто вкрадчивая змея,
что убьет только через несколько лет, промучив.
bio